Последний танец

За последние годы мне со многим пришлось проститься. Со своей любовью, с добрым другом и учителем, и со своей прежней жизнью. Я думал, что моя душа уже не может плакать по новой потере и слёзы закончились, но я ошибся. Душа рвалась и рыдала, прощаясь с Царским селом. Я подолгу бродил по знакомым местам и никак не мог надышаться крепким морозным воздухом своей родины. Да, Царское село было для меня именно Родиной, которая на всю жизнь привязывает к себе и не отпускает. На протяжении выделенных на переезд двух недель я каждый вечер приходил в кухню к тётке Наталье и молча садился на лавку за большим столом. – Никитка, – улыбалась мне повариха, – опять ты грустить пришёл. Чего ты так убиваешься? Радоваться должон, что уезжаешь из этого болота. Тебя ждёт светская жизнь: балы, охота и веселье. А тут чего? Тишь, гладь, да божья благодать. Разве ж энто жизнь для молодого дворянина? Как мне хотелось сказать ей, что именно божью благодать и тишину я и любил в этом месте. Все эти развлечения и дворцовая суета были мне в тягость. Одна мысль о том, что мне придётся вести эту самую светскую жизнь, вводила меня в панику. В отличие от остальных придворных я не умел льстить, а интриги – совсем не моё. И ещё… В Ораниенбауме мне не будет хватать её – моей милой, доброй и мудрой тётки Натальи, которая заменила мне мать. Максимка с Лизонькой опечалились известию о моём отъезде. Мы сидели за большим обеденным столом в их доме и снова вспоминали детство. – Кто ж знал, что жизть так всё перевернёт, – вздыхал Максимка. – Помнишь, ты мечтал быть писарем? Все дни в библиОтике штаны протирал. Я думал, ты и впрям писарчуком станешь. – Писателем, – мягко поправила мужа Лизонька. – А ты вот кукольником мечтал быть. А сам шкапы да стулья делаешь. – Лизок, – вдруг встрепенулся Максимка, – а ежели мне и вправду небольшую кукольную мастерскую открыть? А что… Настоящих хороших кукол у нас никто не делает. Глядишь, ещё одно дело пойдёт. – Ой, и деловой ты у меня, – засмеялась Лизонька. – Вон погляди, Ёжка, он мне опять куколку сробил, – и она погладила себя по округлившемуся животу. – Это да… – довольно улыбнулся Максимка. – В энтом деле я мастером оказался. Мы тут с Лизонькой подумали и решили, что ежели опять мальчик народится, мы его Никиткой назовём. Я слушал своих друзей, игрался погремушкой с маленьким Сашенькой, и моя душа переполнялась любовью и теплом. И ещё я ловил себя на мысли, что завидую им чистой и светлой завистью. Нет, я не думал сам заводить семью, но мне очень хотелось вот так же сидеть за столом и наслаждаться простым человеческим счастьем. Слухи о том, что Фикхен вместе со всем двором переезжает в Ораниенбаум, быстро распространились не только по Царскому, но и по соседним сёлам. Поэтому, когда я пришёл в церковь, чтобы проститься с учениками и с отцом Владимиром, о моём отъезде там уже знали. – Ох, и высоко же ты сиганул, Никитка, – Федька гладил рукой жиденькую длинную бородку. – Не думал я, что малец, испужавшийся грохота калитки, станет таким знатным. В мастерской меня встретили Фома и Костюха. Они смирно сидели на лавке в ожидании последнего урока. Удивившись, что с ними нет Клима, я задал им немой вопрос. – Дык он как услыхал, что вы уезжаете, так сразу убёг куда-то, – ответил мне на него Костюха. – Да знамо дело, куды, – махнул рукой Фома, – в конюшне он. Он завсегда туды бежить, када ему на душе тошно. Я дал задание ученикам подготовить доски и намешать красок, а сам направился по свежему хрустящему снегу в сторону конюшни. Пол в самом помещении был покрыт толстым слоем сена, что делало мои шаги бесшумными. Я шёл мимо коновязи, где в отдельных стойлах фыркали церковные лошади, и с опаской смотрел на их большие головы с крепкими жёлтыми зубами. От их морд поднимались клубы пара, и мне казалось, что в стойлах стоят не кони, а демоны ада. Услышав тихое всхлипывание из дальнего угла, я забыл про свой страх и быстро пошёл в этом направлении. Клим сидел на связанном верёвкой тюке сена, и его плечи вздрагивали от рыданий. Я подошёл ближе и положил руку ему на голову. От неожиданности парень подскочил с места и, обернувшись, испуганно захлопал мокрыми от слёз ресницами. – Никита Андреевич! – всхлипнул он и кинулся ко мне на грудь. – Я уж и не чаял с вами свидеться! Думал, что вы ужо и проститься не придёте! Я обнимал Клима, похлопывая его по спине. За эти два года Клим возмужал и из худого жилистого подростка превратился в крепкого высокого юношу с чистой и всё такой же детской душой. Его бесконечное восхищение всегда вгоняло меня в краску. Иногда он злился, что я уделял больше внимания другому ученику, и это напоминало приступы ревности. Крепкие руки Клима прижимали меня к широкой груди, и я чувствовал, как бьётся его большое и доброе сердце. – Вы и правда бросаете нас? – Клим отстранился и внимательно посмотрел мне в глаза. Я вздохнул и утвердительно кивнул головой. – А как же я? – совсем по-детски спросил юноша. – Мне-то как без вас быть? Я помру от тоски! Я удивлённо приподнял брови, пытаясь понять ход его мыслей. Клим оттолкнул меня и, словно обиженный ребёнок, отвернулся к стене. – Вам просто всё равно, – сказал он тихо. – Вам главное жить в Петербурге, при дворе. А то, что я умру тут, вам плевать. Наверное, и невесту себе ужо богатую подыскали. Я снова услышал в его голосе нотки ревности. Развернув Клима к себе лицом, я хотел его как-то успокоить и объяснить, что пусть редко, но обязательно буду приезжать в Царское. Но, взглянув в его огромные карие глаза, замер в смятении. Они были полны нежности и любви. Той самой любви, которая была мне сейчас так нужна. Не справившись со своими чувствами, я притянул Клима к себе и, проведя рукой по его щеке с мягкой порослью первой бородки, потянулся к его губам. Выражение лица парня тут же изменилось. Оно стало испуганным и удивлённым. Клим резким движением оттолкнул меня, отчего я завалился на соломенный тюк. Тут же пожалев о своих действиях, Клим протянул мне руку, помогая подняться и, опустив глаза в пол, пробубнил: – Простите, Никита Андреевич! Я попутался! Решил, что вы меня в губы целовать собрались. Вот и толканул. Вы уж, не гневайтесь на меня шибко. Дурак я бестолковый! Это надо же было такое подумать об вас! Это я был бестолковым дураком, приняв детское обожание за любовный порыв. Но у меня были смягчающие обстоятельства: я был открыт для новых чувств и ждал любви. Вот поэтому она мне и привиделась там, где её не было. После урока я зашёл к отцу Владимиру и, прежде чем попрощаться, попросил его не бросать Клима, а продолжить его обучение. – Тут в соседней волости богомаз Силантьевского монастыря учеников набирает, – ответил мне священник. – За уроки денег не берёт, а вот настоятель за проживание мзду требует. Так что придётся нам пару приходских лошадей продать, чтобы оплатить. На первые полгода денег хватит, а потом решим. Я достал из кармана мешочек с монетами, которые были моим жалованьем, и протянул его отцу Владимиру, пообещав, что каждый месяц буду высылать деньги в монастырь. Я шёл по заснеженной дороге в сторону Царского села. Как обычно, после разговора с отцом Владимиром на душе было светло и радостно. Я поднял глаза в зимнее небо и обомлел… После сильной бури, которая бушевала два дня, тёмные низкие тучи разошлись, открывая голубую полоску неба, и мои глаза ослепил яркий солнечный луч.