Последний танец

Буйная весна раскрасила нежно-зелёными красками парк. Очумевшие от внезапно нахлынувшего тепла птицы горланили свои песни, порхая с ветки на ветку. Деревья и кустарники оделись в лёгкие прозрачные изумрудные накидки, а на клумбах расцветали первые цветы. Я смотрел на всю эту весеннюю радость из окна третьего этажа дворца Ораниенбаума и щурил глаза от ярких солнечных лучей. Вокруг меня крутился седовласый портной, умело тыкая в ткань иголками. – Я бы добавила на камзол большие карманы, – заметила Фикхен, сидя на небольшой кушетке в углу и попивая ароматный кофе. – Моя дорогая Екатерина Алексеевна, – слегка грассируя, ответил портной, – у вашего друга просто дивная фигура. Он словно статуэтка на торте. Посмотрите, какие у него широкие плечи и узкие бёдра. Классическое мужское телосложение в виде треугольника. Поверьте старому еврею, что карманы только сломают весь силуэт. – Да, но европейская мода диктует свои правила, – Фикхен отставила чашку в сторону и, поднявшись, обошла вокруг меня, оценивая работу портного. – Но вы правы... Фигура моего Ёшика просто дивная. – Посмотрите на Европу и на Россию, – улыбнулся ей старый еврей. – Да мы эту Европу одними габаритами задавим. Так не пора ли нам диктовать ей правила? – Хм… – довольно усмехнулась цесаревна, – а и правда. К черту их карманы! Кстати, – кивнула она мне, – тебе не кажется, милый, что это хорошая тема для наших посиделок? Посиделками Фикхен называла встречи с молодыми образованными аристократами, которые устраивала каждые две недели. На них она задавала тему для разговоров, а гости до хрипоты спорили и обсуждали её под пристальным и умным взглядом моей цесаревны. Говорили про разное, от политики до разведения редких пород охотничьих собак. Но особенно мне нравилось обсуждение искусства. Было жаль, что я не могу принимать участие в дебатах физически, но я с удовольствием слушал этих умных и образованных людей и, как обычно, впитывал в себя услышанное. – Художники просто помешались на портретах, – возмущался молодой граф Воронцов. – Каких только не пишут: парадные, камерные, автопортреты. Ещё взяли моду писать дуэты. – Так их и заказывают больше всего, – улыбался ему князь Дашков. – Каждый хочет запечатлеть свою физиономию для потомков. Вы не представляете, сколько заказов у Антропова и Аргунова! – Да бог с ними, – махала веером княжна Голицына, – сейчас вошли в моду портреты в исподнем. Какой срам! Я никогда не согласилась бы позировать художнику в неглиже! – А стили… – продолжил возмущаться Воронцов. – Вблизи на работу смотреть страшно – одни мазки из засохшей краски. А сам портрет нужно смотреть только с расстояния. – Так это и есть мастерство художника, – спорил с ним долговязый граф Завадовский. – Видимо, вам ближе искусство богомазов, которое не менялось веками. Уж простите меня, Никита Андреевич, за сей дискурс, – кивнул Завадовский в мою сторону, – но я считаю, что искусство должно развиваться и искать новые формы и манеры письма. В этом споре я был на стороне Завадовского. Меня, как художника, тоже тяготила необразованность. Я бы с удовольствием написал картину в иной технике, но увы… кроме богомазанья ничем не владел. Днём значительно потеплело и Фикхен вытащила меня на конную прогулку. Она нарочно приучала меня к лошадям, чтобы перебороть мой детский страх. Поэтому охота и такого рода прогулки стали для меня обычным делом. Для начала я зашёл в свою гардеробную и выбрал себе костюм для верховой езды. С момента моего переезда в Ораниенбаум мой гардероб так расширился, что занял целых две комнаты, смежные с моей. Тут висели костюмы, которые мне приходилось менять в течение дня. Камзолы для званых ужинов, для праздничных мероприятий и для обедов с высокими гостями. Отдельно висели шубы и тулупы, завёрнутые в тряпку с высушенной лавандой от моли. Обуви тоже было предостаточно. Она занимала несколько полок и сильно пахла гуталином. – Как же хорошо, дорогой! – Фикхен вдыхала весенние ароматы и улыбалась. – Весна! Природа ожила и дышит любовью! Как жаль, что сия участь ещё не настигла тебя. Ты не представляешь, насколько легче становиться жить, когда сердце наполнено чувствами! Я прекрасно понимал, о чём она говорит. Её роман с польским графом Понятовским, который начался ещё осенью, не был для меня секретом. К счастью, на этот раз посланником в делах амурных был не я, а Нарышкин. Посещая вместе с Фикхен театры, я часто замечал, как Лев Александрович передавал через свою сестру, подругу Фикхен, тайные послания. Меня давно перестали волновать влюблённости цесаревны. К тому же я заметил, что влюбляясь, она становилась более мягкой и спокойной. – Ты совсем завял, мой цветочек, – Фикхен чуть пришпорила коня, чтобы поравняться со мной, и её пышные груди, как волны, колыхнулись в глубоком вырезе платья, – тебе нужно чем-то заняться. Я знаю, что бездействие угнетает. К тому же все эти балы и празднества для тебя тяжёлая повинность. Я понимаю, что ты это делаешь только ради меня, и хочу тебя немного взбодрить. Тебе надо сменить обстановку, и поэтому – ты едешь в Митаву, к Хофману. Хочу заказать ему украшение к своему дню рождения, чтобы удивить им всех. Так что собирайся. Я не был рад этому известию. Поездка могла разбередить затянувшуюся свежей кожей рану. Но отказаться от неё я тоже не мог. Посему через два дня я сел в приготовленный специально для меня экипаж и отправился в дорогу. Чтобы не скучать, я взял с собой небольшой блокнот и карандаши. Всю дорогу я рисовал эскизы украшений, которые приходили в мою голову. Кулон в виде ящерки, сидящей на камешке, ожерелье из ягод малины, броши-бабочки и серьги-розы. Перейдя к мужским украшениям, я нарисовал запонки с тонкими очертаниями греческой лиры и мне вспомнился Джакомо. И тут же в уголке листа появился его горбоносый профиль с тонкими нитями губ. Первое письмо от моего итальянского друга я получил сразу после крещенских морозов. Он писал, что находится в Испании, и в конверте, кроме листа бумаги, я нашёл засушенный цветок дикой розы. Джакомо описывал мне прекрасные виды Средиземного моря, весёлые карнавалы и корриды. Как бы невзначай он рассказывал, что в Барселоне встретил на улице мальчика, который напомнил ему меня. Я улыбался, перечитывая эти строки и, зная пылкий нрав Джакомо, представлял, как он шепчет босоногому испанскому мальчишке пылкие слова любви. Ответ моему милому другу я сочинил на неуверенном итальянском. Несколько месяцев я упорно изучал сей язык и добился некоторых успехов. Я писал, что безумно скучаю по сладкоголосому Орфею, который согрел моё озябшее тело и душу. Я рассказывал ему о своей жизни в Ораниенбауме и о том, как скучаю по друзьям, оставшимся в Царском селе. Карета остановилась возле уже знакомого мне трёхэтажного дома старого ювелира. Исаак Хофман встретил меня как старого доброго друга и тут же усадил в кресло рядом с собой и налил коньяка. – На этот раз вы приехали один, друг мой, – улыбнулся ювелир, с интересом листая мой блокнот. Я написал ему на листке бумаги, что мой друг женился и поэтому не смог приехать. – Терять друзей всегда тяжело, – вздохнул старик, – особенно когда прикипел к ним душой. Вот и моего друга Ильи не стало. Знаете, молодой человек, с возрастом начинаешь понимать, что время вовсе не лечит. Оно просто покрывает память пылью. Но стоит её смахнуть воспоминанием, и все чувства возвращаются с новой силой. Уж не знаю, догадался ли Хофман в первую встречу о наших отношениях с Бессоновым, или это были личные мысли, но я верил каждому его слову.