Последний танец

Хофман пообещал справиться с заказом Фикхен за пару дней. Я снял комнату в гостинице на окраине города, где целыми днями сидел перед окном и рисовал. Митава просто кишела воспоминаниями о Бессонове и пыль, которой была запорошена моя память, имела тут слишком тонкий слой. Поэтому на улицу я почти не выходил. Выспавшись и плотно позавтракав, я решил рисовать пейзаж, для чего распахнул окно, чтобы лучше видеть картину города. Рисунок никак не выходил и после нескольких часов мучений я понял, что пейзаж – не моё. Перевернув страницу блокнота, я начал набрасывать в карандаше вазу с фруктами, стоящую у меня на столе, но и натюрморт тоже не шёл. Тогда на новой чистой странице я быстро набросал образ, который выдала память. С листа бумаги на меня глянула шестилетняя Лизонька, с заплаканными глазами и опухшим курносым носиком. После неё я нарисовал Максимку, чихающего на яркий диск солнца. Потом Сашку, лежащего на траве возле пруда и внимательно смотрящего на поплавок. Образы вспыхивали перед моими глазами один за одним. Отец Владимир, грозящий пальцем нерасторопному Федьке, тётка Наталья, вытирающая слёзы от лука широким рукавом, Илья с вечными кистями в волосах, рисующий икону, Фикхен в рубашке и меховом жилете со свечкой в руках, на фоне полок с книгами. Я не заметил, как на последнем листе блокнота появилось лицо Гришки Бессонова. В его глазах застыли тоска и отчаяние. Я вздохнул, провёл кончиками пальцев по нарисованным губам и, вырвав лист из блокнота, смял его и бросил в корзину. Через два дня Хофман исполнил заказ, как и обещал. Я был сильно удивлён, когда, открыв футляр, увидел на чёрном бархате комплект из серёжек, кольца и кулона, сделанных по моему наброску. – Мне понравились ваши дикие розы, – улыбнулся мне Хофман, – я видел такие в Испании. Дай бог памяти в каком году… Да и не важно. Вы очень талантливы, молодой человек. Я сделаю украшения по всем вашим эскизам. Мало того, я настаивал бы на вашем обучении ювелирному искусству, если бы не портрет, который увидел на полях. Мой вам совет: найдите хорошего учителя и рисуйте! Я расплатился с ювелиром и пообещал ему исполнить наказ. Сидя в карете, которая везла меня обратно в Россию, я несколько раз доставал футляр и с интересом разглядывал украшения. Бутон розы был выполнен из золота, залитого красной финифтью. На лепестках, словно капельки крови, лежали гранаты. Сами бутоны крепились на золотых листах, так же залитых нежно-зеленой финифтью с капельками росы из изумрудов и бриллиантов. Комплект смотрелся дорого и очень изящно. – Господи! – восхищённо вздохнула Фикхен, увидев драгоценности. – Они великолепны! Словно настоящие! Я уже вижу себя в атласном зелёном платье и с этими великолепными розами. Удивительно, как Хофман придумал такое? Он просто гений! Я не стал скромничать и на пальцах объяснил Фикхен, что эскиз этих украшений – моя работа. – Не может этого быть! – ещё больше удивилась Фикхен, и мне пришлось доказывать свои слова. Я принес ей блокнот с рисунками и показал. – Какое чудо… – стряхнула Фикхен слезы умиления с глаз, глядя на лица детей из моего детства. – Я помню их. Ты летом бегал с ними на речку, а зимой катался с горки. А это богомаз Илья из прихода. Отец Владимир, как всегда, сердит, а Наталья режет лук у себя в кухне. А это… Боже мой, Ёшик! Так вот какой я осталась в твоей памяти? – и Фикхен в порыве чувств обняла меня и прижала к своей пышной груди. Через неделю цесаревна объявила, что нашла мне достойного учителя. Им оказался итальянец Лучиано Висконти. Ученик Грегорио Ладзарини приехал в Петербург расписывать один из соборов и так влюбился в этот город, что остался в нем жить, организовав школу живописи, где сам и преподавал. Я в нерешительности стоял на лестнице перед серым трёхэтажным зданием, протянув руку к колокольчику. Дверь открыла молодая служанка, и я передал ей письмо от цесаревны, где та просила маэстро Висконти взять меня в ученики. Лучиано оказался молодым мужчиной лет тридцати. Он был невысок и имел шарообразное тучное тело. Его голова, не покрытая париком, блестела лысиной. Он смешно щурил глаза, зажимая монокль, и читал полученное письмо. – Екатерина Алексеевна пишет, что вы рисовали иконы при церкви, – поморщился он. – Это, конечно, похвально, но… Ваша рука уже набита под этот стиль. Не уверен, что смогу научить вас чему-то другому. Понимаете, эм-м-м… Никита Андреевич, стиль богомазания достаточно примитивен. А искусство живописи требует знаний анатомии. К тому же краски на иконах вы клали одним слоем, без наложения и растушёвки. М-да-а-а… И ваш возраст меня смущает. Моим ученикам не больше семнадцати, а вам, я вижу, уже двадцать. Не поздновато ли вы решили заняться образованием? Я вынул из кармана заранее приготовленный листок бумаги и написал на итальянском, что рисую не только иконы. Лучиано был в восторге, узнав, что я понимаю его родной язык и сказал, что возьмёт меня учеником в общую группу. В небольшом светлом зале сидели несколько учеников. Перед ними стояли мольберты, и они старательно водили угольными мелками по бумаге. Три мальчика лет пятнадцати были явно отстающими в классе. Их рисунки больше походили на каракули ребёнка, в руки которого попал карандаш. Ещё одного ученика скрывал от меня широкий мольберт. Я разглядел лишь светлый чуб и тонкие длинные пальцы, которыми он придерживал лист бумаги. Рядом с ним сидела девица, которая с нескрываемым интересом смотрела на меня и кокетливо улыбалась. – Катрин! Дорогая! Прошу вас, займитесь искусством! Ваш батюшка платит мне немалые деньги, но с таким желанием рисовать, как у вас, он может усомниться в моём таланте учителя! Лучиано усадил меня возле невидимого однокашника и, раздвинув мольберт и закрепив на нём лист бумаги, дал мне в руки угольный мелок. – Надеюсь, все помнят задание, которое я дал вам на прошлом уроке? – строго спросил он у учеников. – Сегодня вам нужно продолжить писать сии предметы. И не забываем о светотени, про которую я вам говорил. Никита Андреевич, прошу, – кивнул он мне. – Просто начинайте рисовать предметы на постаменте, как вы их видите. Мне будет интересно, как справится с этим заданием богомаз! – Богомаз…Пх… – фыркнул от смеха один из мальчиков и подмигнул своему сотоварищу. – А что вас так насмешило, Савелий Прокопыч? – строго посмотрел на него Лучиано. – Не ваш ли рисунок? Глядя на него, можно подумать, что куб сожрал половину шара и закусил пирамидой! Класс дружно засмеялся шутке, а пятнадцатилетний Савелий Прокопьевич обиженно надул губы и уткнулся носом в мольберт. – Не обижайтесь на этих недорослей, – услышал я тихий голос справа от себя. – Они столь же умны, сколь и талантливы. Я же, напротив, считаю богомазание одним из видов искусства. И заниматься им не только почётно, но и весьма интересно. Я повернул голову и увидел рядом с собой милого и улыбчивого юношу. Он напомнил мне херувима, нарисованного на стене придворной часовни. Мягкие светлые волосы, пухлые губы и большие карие глаза, в которых была видна живость ума. Юноша белозубо улыбнулся мне и, встав с высокого табурета, представился: – Меня зовут Евгений. Можно просто Женечка.