Последний танец

Весь урок Женечка помогал мне, шёпотом делясь знаниями, которые получил на предыдущем занятии. В результате наших стараний Лучиано довольно улыбнулся и кивнул, бросив взгляд на мою работу. В перерыве, когда хозяин дома пригласил нас выпить чаю, Женечка подсел ко мне и, отхлебнув из чашки, сказал: – Никита Андреевич, почему вы такой молчаливый? Или я вам неприятен? – и, не дожидаясь ответа, продолжил: – В этой обители искусств совершенно не с кем поговорить. Посмотрите вокруг, – он обвёл глазами гостиную, где сидели ученики, – дети богатых купцов и промышленников, для которых художество – лишь модное веяние. Их родители решили, что у отпрысков талант. А на деле – полные бездарности, умеющие лишь сладко жрать да веселиться. Вон видите тех двоих? Это Савелий и Александр Демьяновы. Сыновья сыровара. Их папенька решил привить им любовь к прекрасному. А у них только и разговоров, что о титьках служанок, да о катаниях с кузинами на лодках в парке. Савушка Самохин… Его сюда отправили в назидание. Его отец занимается разведением редких рунных пород овец. Так Савушку застали за рукоблудием в овечьем загоне. Это же надо было додуматься – наказать искусством! Дикость какая-то! Катерина Арапова. Она из дворян. Вот только в этой милой головушке пусто, как в бутылке из-под вина. Но ейная матушка решила, что дочка талантлива в рисовании. А у неё один талант – стрелять глазками в молодых мужчин! – Женечка посмотрел на меня в ожидании похвалы за рассказ, но, не получив одобрения от меня, пожал плечами и добавил: – Вы всё молчите, Никита Андреевич… Видать, я вам неинтересен нисколько… Женечка ошибался. Всё то время, пока он рассказывал про своих соучеников, я любовался его удивительной красотой. Его нежное юношеское лицо постоянно менялось, и Женечка становился то милым игривым Амурчиком, то хитрым и едким Сатиром. Его карие глаза то ярко светились, отражая лучи солнца из окна, то становились такими тёмными и непроницаемыми, словно в них притаилось ночное небо. Меня поражало то, как в этом милом ребёнке могли сочетаться светлая невинность и тёмная порочность. Очнувшись от размышлений, я показал Женечке на свои губы и покачал головой. – Ах, боже мой! – воскликнул юноша, ставя чашку на небольшой столик. – Вы не можете говорить! Прошу прощения, Никита Андреевич, за мою бестактность. Вы не подумайте, я не глупый юнец, как могло вам показаться из-за моей внешности. Мне почти восемнадцать и я дворянин. Я слышал про вас всякое, вот и решился познакомиться. Мне стало интересно, что же Женечка знает обо мне, и услышанное заставило меня улыбнуться. – Поговаривают, что вы полюбовник цесаревны. Что она ни на один званый вечер без вас не ходит. Что шага без вас сделать не может, так вас любит. Завидую я вам, Никита Андреевич, – подвёл неожиданный итог Женечка. – Вы в таких высоких кругах вращаетесь, сама императрица вас приветила. Балы да праздники посещаете, на охоту со знатными господами ездите. А меня батюшка дальше этой школы не пущает. Держит в заточении в доме. Зато сестрицу мою часто во дворец вывозит, всё ей пару достойную ищет. Мы с ней близняшки, вот только характерами разные. Ей больше нравится по театрам ходить, да дома вышивать у оконца, а моя душа праздника и веселья хочет. А вы что любите, Никита Андреевич? Я попытался объяснить Женечке, что больше люблю тепло и уют дома и что светские развлечения мне не по нраву. И что рисование – это отдушина, которая даёт успокоение. На удивление, юноша меня понял. – А правду сказал Лучиано, что вы иконописью занимались? – я утвердительно кивнул, и Женечка удивлённо поднял брови. – Так ведь чтобы иконы писать, нужно все посты блюсти да причащаться. Монаший образ жизни вести, – я снова утвердительно кивнул. – Да как же так? – подпрыгнул на стуле юноша. – Это вовсе не вяжется с придворной жизнью. Я слыхал, что она уж больно весела да развратна. Нет, не подумайте, что я верю во все эти присказки о вас с цесаревной. Просто не могу поверить, что молодой дворянин может себя на такой жёсткой цепи держать и не соблазниться сладостями мирскими. Я смотрел на Женечку и улыбался. Он был мил до безобразия, а его умозаключения – забавны. Правда, как я заметил, во взгляде юноши проскакивали искорки далеко не праздного любопытства. Когда он говорил о тех самых мирских сладостях, в его глазах огнем полыхнула горячая похоть. Со своего первого занятия я ехал довольный и окрылённый. Во-первых, Лучиано похвалил мою работу и даже поставил её на вид другим ученикам. А во-вторых… у меня из головы не выходил Женечка. Пока я ожидал свой экипаж, мы успели ещё немного поболтать, и я позволил ему называть себя по имени, ибо разница в возрасте у нас была невелика. – Я буду ждать следующий урок, как никогда не ждал раньше, – шепнул мне Женечка, когда я садился в карету, и от его тёплого дыхания моё тело затрепетало. Я отчитался Фикхен о своих успехах на занятиях у Лучиано, и она радостно расцеловала меня в обе щеки. – Я так и знала, что маэстро Висконти оценит твой талант, – обрадовалась она. – Надеюсь, он согласится давать тебе частные уроки. И запомни, мой милый, я первая, чей портрет ты нарисуешь. Обещай мне! Конечно, я дал ей слово, что нарисую портрет, заметив, что это будет ещё очень нескоро. Оставшись наедине с собой в комнате, я долго рылся в вещах и, наконец, нашёл то, что искал. Это был свёрток из старой тряпицы, перевязанный верёвкой. Первое, что я увидел, развязав тугой узел, была икона. Я долго разглядывал её, подставляя под свет свечи и разглядывая лицо святого, так похожее на лицо Бессонова. Я раскрыл старую тетрадь и вздрогнул всем телом. Воспоминания о былой любви волной хлынули на меня с пожелтевших листков. Даже спустя столько времени красота образа Бессонова не утратила для меня привлекательности. Я листал тетрадь, наслаждаясь фривольными видами, и меня, как и раньше, охватывало горячее желание. С шумом выдохнув воздух из легких и усмирив бьющееся сердце, я взглянул на рисунки с другой точки восприятия и понял, что со временем моя техника стала намного лучше и реалистичнее. Я открыл тетрадь на пустом листке и, взяв в руки карандаш, представил милое лицо Женечки. Я в упоении рисовал несколько часов, но, взглянув на результат, был разочарован. Женечка вышел каким-то камерным и неживым. Я снова перевернул листок и попробовал изобразить эмоции, коими Женечкина мимика была очень богата. Но и тут меня ждал провал. Нет, рисунок был хорош, вот только Женечка на нём был словно в застывшей маске. Я разозлился на себя за беспомощность и неумение, но внезапно меня осенила мысль. Я вновь перевернул страницу и быстро набросал на нём другой портрет. С белого листа на меня смотрел Гришка Бессонов. Его лицо было настолько живым, что моё сердце болезненно сжалось. Его взгляд был полон любови и нежности… Так мог смотреть на меня только он, мой Фаэтон. Моя боль и любовь.