Последний танец

Женечка забавлялся со мной, как игривый котёнок. То мягко подкидывал лапкой, то покусывал, то равнодушно наблюдал издалека. На людях наши отношения выглядели, как дружеские. Женечка помогал мне нагнать класс, подсказывая уже изученные материалы. Он честно высказывал своё мнение насчёт моих работ и поправлял, если я ошибался. Но стоило нам хоть на секунду остаться наедине, как он менялся, и его взгляд становился мутным и томным. – Ах, до чего же у тебя приятный парфюм, – Женечка тыкался носом в мои волосы, когда весь класс уходил пить чай в гостиную. – Я бы всё отдал, чтобы оказаться сейчас в вашей карете, Никитушка, – вздыхал он, как бы случайно касаясь моей руки в тот момент, когда я ставил ногу на подножку. Эти игры распаляли мою фантазию, и одинокими ночами я грезил о его ласках. Я целовал его сочные, как вишня и мягкие, как зефир, губы, смотрел в тёмную бездну его карих глаз, гладил его тёплую нежную кожу и, спускаясь всё ниже, трогал его горячий и пульсирующий член. Моя страсть разгоралась всё сильнее, и мне уже было плевать на запреты и правила. Я желал насладиться его юным телом, чего бы мне это не стоило. Тем временем мои старания и помощь Женечки возымели благоприятные последствия. Лучиано хвалил мои работы, называя одним из лучших учеников. Фикхен тоже была довольна моими успехами. Во время наших прогулок по парку она часто просила брать с собой блокнот, и я рисовал для неё всё, что видел: одинокую скамью под раскидистой елью, кошку, греющуюся на крыше, служанку, подающую нам в беседку чай. Мы даже придумали для себя особую игру. Я рисовал кусок пейзажа, или лицо слуги, а она старалась найти это место или этого человека. Моя жизнь снова пошла на лад. Я наслаждался учёбой, общением с Фикхен и флиртом с Женечкой. Последний уже не скрывал от меня своих чувств, и на уроках я часто ловил на себе его горячий страстный взгляд. Этот странный юноша не походил ни на кого из тех, с кем когда-либо сводила меня судьба. Ни на тонкого ценителя любви Джакомо, ни на покорного и восхищённого Клима. И особую радость вызывало то, что он не был похож на Бессонова. Головой я понимал, что Женечка для меня всего лишь манящая картина с дивным пейзажем, куда хотелось отправиться погостить, зная, что это место никогда не будет тебе родным. Но моё тело пылало страстью к нему, не слушая разум. В начале лета Женечка радостно сообщил, что его семейство переезжает в Ораниенбаум. Его мать была назначена фрейлиной при малом дворе. И хотя отец был против переезда, в доме всё решала властная баронесса. Как-то раз, сидя в душно пахнущем крепкими духами зале театра в ожидании окончания антракта, я обратил внимание на молодую барышню. Она поднялась по высоким ступеням на наш балкон и стала искать кого-то глазами. Не найдя нужного ей человека, барышня приняла из рук лакея фужер холодного вина и, присев на кресло рядом со мной, сделала из него глоток. С шумом открыв веер, она обдала меня нежным ароматом фиалок и сказала: – Боже, как жарко этим летом! В такую погоду лучше сидеть в тени деревьев где-нибудь на берегу реки и кидать в воду камешки, – я улыбнулся девушке и кивнул, – а вместо этого приходится слушать оперу в страшной духоте, – продолжила она свой монолог. – Правда, мне очень нравятся эти герои – пастушок и пастушка. Они очень милы и романтичны! – Я снова закивал и она, внимательно посмотрев на меня, спросила: – Я вам помешала, сударь? Мы не представлены, простите меня за эту вольность, – я замотал головой, показывая ей на свои губы. – Ещё раз прошу у вас прощения, – вспыхнула румянцем барышня, – я не знала, что вы не можете говорить. Я с интересом разглядывал девушку. В её облике было что-то очень знакомое, но я никак не мог понять, кого же она мне напоминает. В этот момент на балкон вошла Фикхен и, тяжело пыхтя, плюхнулась на кресло. Она была уже на шестом месяце беременности, но продолжала участвовать во всех светских развлечениях и посещать театр. В антракте она выходила на широкую балюстраду театра, чтобы подышать воздухом и немного расслабить корсет, а во время представления пила прохладительные напитки и обмахивалась веером. Выпив залпом бокал морса, который был приготовлен специально для неё, она кивнула моей новой знакомой и, довольно улыбнувшись, спросила: – Тебе уже представили баронессу? – я неуверенно кивнул и бросил взгляд на девицу. – Это я самым наглым образом нарушила покой этого господина, – вздохнула она. – Отвлекла его своими глупыми разговорами. Я замотал головой и стал руками показывать, что меня вовсе не побеспокоили. – Никита Андреевич считает, что ваш разговор очень приятен ему, – перевела моё мычание Фикхен. – Давайте я сама вас представлю, как положено. Это мой помощник и друг – камер-юнкер Никита Андреевич Межуев. Подающий большие надежды художник и просто замечательный человек. А это Катюша – дочка баронессы Анны Павловны Преображенской, моей фрейлины. И тут всё встало на свои места. Катюша была родной сестрой Женечки. Вот почему её лицо показалось мне таким знакомым. Те же большие карие глаза, полные яркие губы, прямой нос и светлые кудри. Вот только в отличие от брата взгляд Катюши был наивным и детским. – Мне очень приятно это знакомство, Никита Андреевич, – она поднялась и сделала лёгкий книксен. Я тоже встал с кресла и, склонив голову в приветствии, поцеловал ручку Катюше. – Мой братец – Женечка, рассказывал про вас. Говорил, что вы учитесь с ним вместе у господина Висконти и что он вас очень ценит как друга. При упоминании о Женечке я немного напрягся, не зная какие отношения у него с сестрой, и что он мог ей наболтать. Но судя по словам Катюши, он рассказывал обо мне только хорошее. На следующий день я встретил Женечку в парке. Он сидел на лавочке в одной из беседок и читал книгу. Увидев меня, он быстро вскочил и, схватив меня за руку, увлёк за собой в тень раскидистой пихты. – Я специально караулил вас, Никитушка, – зашептал он, целуя мою ладонь, – уж не серчайте. Мне очень трудно отделаться от нянек, которых ко мне приставил отец. Пришлось целых полчаса сидеть тут и читать эту скучную книжку только чтобы провести несколько минут в вашем обществе. Ах, милый Никитушка! Мы с вами так долго знакомы, что вы уже должны были догадаться о моих чувствах! Скажите мне, мой любезный друг, чувствуете ли вы ко мне ту же страсть, что и я испытываю к вам? Я бросил быстрый взгляд между ветками кустарника и, убедившись, что нас никто не видит, прижал тонкое тело Женечки к себе и жадно впился в его губы. А через пару дней, когда мне нужно было ехать на занятие к Висконти, в поданной мне карете я увидел Женечку. – Я поговорил с маменькой, и она попросила Екатерину Алексеевну, чтобы я ездил на занятия вместе с вами, – счастливо улыбнулся юноша. – Надеюсь, вы не будете против этого, Никита Андреевич? – и в его карих глазах вспыхнули искорки похоти. Целый месяц мы ездили к Висконти вместе. Нам было дано не так много времени, чтобы побыть наедине – всего полчаса до дома учителя и столько же на обратную дорогу, поэтому мы не теряли ни минуты. Страстные поцелуи и ласки доводили нас до исступления. Наши губы горели огнём, а тела желали приятного исхода. Но этого было так мало! Наша страсть требовала большей близости, но увы… Этого мы не могли себе позволить.