Последний танец

Наша любовная идиллия продлилась целый месяц. В середине лета меня позвал к себе Висконти и, налив в бокал холодного молодого вина, усадил в гостиной на кресло. Выдержав недолгую паузу, внимательно глядя мне в глаза, Лучиано, наконец, заговорил: – Я сильно сомневался, когда брал вас в ученики, Никита Андреевич. Переучивать художника с уже набитой на иконописи рукой, да ещё и в сознательном возрасте – дело бесполезное. Тут, конечно, большую роль сыграла личная просьба великой княгини и ваше знание итальянского. Я решил, что поучу вас в группе с бесталанными недорослями, и вы сами поймёте свою беспомощность в художестве. Но вы меня удивили… – Висконти легко поднялся с кресла и прошёлся по периметру гостиной. – Какое изящество линий! Какое бесподобное чувство света и цвета! Вы истинный талант, мой дорогой! Вы можете работать в абсолютно любой технике, но я вижу, что ближе всего вам портрет. Засим, я хотел бы предложить частные занятия. В первую очередь мы проработаем анатомию, хотя вы и чувствуете её. Но теория вам всё же не помешает. Разумеется, я с радостью согласился на это предложение и донёс его до Женечки по дороге домой. Юноша внезапно изменился в лице. В его глазах мелькнула злость, а брови сдвинулись над переносицей, образуя глубокие морщины. Его полные губы сжались в тонкую нить и побелели. – То есть, эти занятия вам важнее, чем наши чувства? – процедил он сквозь зубы. Я был удивлён такой реакции. Я ожидал, что Женечка порадуется моим успехам, но он, видимо, думал только о своём благополучии. Увидев, что я растерян, Женечка взял себя в руки и, разгладив сердитые морщинки на лбу, мило улыбнулся. – Простите меня, Никитушка, – заворковал он, прижимаясь к моему плечу, – я просто был расстроен тем, что мы не сможем часто видеться, как теперь. Вы действительно очень талантливы и достойны уважения. А насчёт наших встреч… обещаю, я что-нибудь придумаю. Следующие две недели мы тайно встречались в саду. Женечка присылал мне записку, в какое время мне прийти в ту или иную его часть, и я, преисполненный желанием, бежал к нему на свидание. Но увы, уединиться получалось только на несколько минут. Скрытые пышной листвой от пристальных взглядов мамок и нянек, мы страстно целовались, но до приятного завершения дело редко доходило, так как поцелуи прерывались от малейшего шороха. – Я больше так не могу, – задыхался в моих объятиях Женечка. – Я хочу большего, а не этих краденых ласк! Моё тело тоже страдало от неоконченной страсти и, оказавшись в комнате, я яростно терзал свою плоть рукой, представляя нежный Женечкин облик. Беременность плохо сказывалась на характере Фикхен. Она постоянно гоняла меня по дворцу со странными заданиями, и иногда мне казалось, что именно я виновник её теперешнего состояния, а не Понятовский. – Я просила принести мне что-нибудь романтическое, – выговаривала она, откидывая в сторону книгу, которую я только что принёс из библиотеки. – Иди и принеси моего любимого Вольтера! «Кандид»! Да, именно этот роман! Хочу рыдать от переживаний! Я, пожимая плечами, уносил вполне романтичного Ретифа де ла Бретонна в библиотеку, чтобы принести Фикхен философский роман Вольтера, пытаясь вспомнить в нём хоть одно место, над которым можно было бы рыдать от переживаний. – Этот суп пересолен! – морщила нос Фикхен, отталкивая тарелку в сторону. – И он вовсе не пахнет грибами! Вели принести мне сушёных грибов! И кисель из ревеня. Я, вздыхая, уносил поднос с грибным супом, а потом ещё полчаса, сдерживая тошноту, наблюдал, как Фикхен хрустит сушёными грибами и запивает их киселём. В остальном её режим дня практически не изменился. Всё так же закатывались балы, проводились обязательные посещения театров и даже конные прогулки она не отменила. Я очень боялся за её здоровье, но Фикхен была переполнена энергией и могла по несколько часов принимать послов или слушать долгие доклады своих помощников о политическом положении в стране. – Елизавете Петровне неможется, – говорила она, морща лоб, – да ещё мой муженёк со своей Лизкой Воронцовой совсем стыд потеряли. Является с ней на званые вечера, будто она его супруга! Так мне недалеко и до монастыря. Ещё эта беременность… Она сейчас совсем некстати! Пётр прекрасно осведомлён, что ребёнок не от него. Он посмел высказаться при свидетелях, что не знает, каким образом я беременею. К счастью, Елизавета Петровна так озабочена своим здоровьем, что не услышала этой реплики. Да, Фикхен действительно висела на волоске, и её положение при дворе значительно пошатнулось в связи со всеми этими событиями. Но она старалась быть в курсе всех политических и внутренних дел страны, чтобы не ударить в грязь лицом при беседах с императрицей. Мои частные занятия живописью начались уже со следующей недели. Весь день я просидел за мольбертом, рисуя портрет девушки из прислуги. – Откуда у вас на картине взялись эти блики? – недовольно стучал тростью по полу Висконти. – Из-за них лицо кажется мокрым. Уберите их! Художество не терпит самодеятельности! Правдивость – вот его кредо! Я мычал, пытаясь объяснить учителю, что с моего ракурса эти блики видны и что лицо натурщицы не мокрое, а жирное от пота, но Лучиано только недовольно топал ногами и требовал реализма. Свободные от светской жизни вечера я проводил в парке и рисовал в этюднике фонтаны и цветы, набивая руку по наставлению своего учителя. В один из таких вечеров я засиделся в тенистой аллее, наслаждаясь последними лучами заходящего солнца и рисуя открывающийся мне вид. Внезапно, на мои глаза мягко легли две тёплые ручки, и тихий голос прошептал на ухо: – Угадайте, кто? Я вздрогнул. Интонации голоса до боли напоминал голос Женечки, с которым я не виделся почти неделю. Но шелест юбок за моей спиной и запах фиалок говорили мне, что это барышня. Нежные ручки слетели с глаз, как испуганные птички, и рядом со мной на скамью опустилось нежно-розовое облачко. – Господи! Никита Андреевич! Простите меня, дурёху! Я совсем забыла, что вы не можете говорить! Это была Катенька. На ней был модный парик с крупными буклями и воздушное розовое платьице, удивительно подходящее к её бледной коже. Я улыбнулся девушке и кивнул головой в знак приветствия. – Вы, наверное, и не помните меня, – опустила глаза Катенька, – я Екатерина Преображенская. Нас с вами Екатерина Алексеевна знакомила в театре, – я взял девушку за руку и поцеловал её тонкие пальчики, пытаясь тем самым сказать, что прекрасно её помню. – А что вы рисуете? – осмелела Катенька, заглядывая в мой этюдник. – Какие красивые цветы! Мой братец тоже постоянно рисует, только мне не показывает. Мне кажется, что у него просто плохо получается, вот и не показывает, потому как стесняется. Вот вы, Никита Андреевич, хорошо рисуете и не скрываете. И ещё я вижу, что вам художество по нраву. А Женечка от безделья рисует и не старается, и души не вкладывает, вот у него ничего и не выходит. Ведь главное – это душа художника. А ежели её там нет, то и рисунок выйдет неживой. Я слушал милый щебет этой райской птички и удивлялся, как брат и сестра могут быть такими разными. Насколько Катюша была наивной и невинной, настолько же Женечка был развратен и похотлив. Я давно понял, что за его ангельской внешностью скрывается далеко не милый Амурчик. Женечка уже не раз топал на меня своим козлиным копытцем и выставлял вперёд маленькие рожки, но…от этого он не переставал притягивать меня своей удивительной сексуальностью. В этот вечер, заболтавшись с Катенькой в парке, я возвращался в свою комнату уже в сумерках. Положив в карман коробочку с мелками и зажав под мышкой этюдник, я шёл по коридорам дворца Ораниенбаума, погружённый в свои мысли. Поднявшись на второй этаж по высокой мраморной лестнице, я оказался в полутёмном проходе. Неожиданно из-за угла мне навстречу вышла тёмная фигура. От испуга я вздрогнул и выронил на пол этюдник. – Эх, ёжик – ни головы, ни ножек, – услышал я знакомый голос, и моя душа вспыхнула огнём.