Последний танец

Судьба дала мне фору, чтобы собраться с мыслями. Я знал, что ещё несколько дней Бессонова не будет в Ораниенбауме, но продолжал находиться в постоянном напряжении. Завтракая с Фикхен в столовой, я поглядывал на дверь, боясь, что в зале появится Гришка. Гуляя по парку, я постоянно оглядывался, пытаясь разглядеть сквозь голые ветки рыжие волосы. К счастью, Фикхен так была поглощена своими мыслями, что не замечала моего состояния. – От мужчин одни неприятности, – рассуждала она, потихоньку опустошая розетку с клюквой в меду, – а мне приходится все это расхлёбывать, – она погладила рукой свой округлый живот и поморщилась от кислой ягоды. – В этом плане Пётр Фёдорович просто идеальный мужчина, – рассмеялась она, – от него нет этих проблем. И с чего я вздумала нервничать из-за Воронцовой? Она заменяет меня в постели, но ведь беседовать Петруша любит именно со мной. До его отъезда, например, мы жарко обсуждали союз с Пруссией, и он мне сказал, что я интересный собеседник. А знаешь, что подумала я? – попыталась вовлечь меня в свой монолог цесаревна. – Что у моего муженька ума, как у котёнка, который играет со своим хвостом. Это и Елизавета Петровна прекрасно понимает, поэтому так и ценит наш брак. Знаешь, что она мне сказала при нашей последней встрече? Что дела амурные нужно вести с умом и скрывать их от посторонних глаз, как государственную тайну. И заметь: она сама строго блюдёт этот закон. Ведь до сих пор никто не знает подробностей её отношений с Разумовским. Одни только слухи, распущенные дворней. Я был согласен и с Фикхен, и с императрицей. Свои любовные похождения нужно держать подальше от людских глаз, и в этом цесаревне не было равных. И насчёт ума великого князя она была права. Живя в Ораниенбауме, я часто видел его в зале для банкетов, где он, одетый в прусскую форму, маршировал под бой барабанов. Немного расслабиться мне всё же удалось. В этот день был назначен очередной урок у Висконти и я, прибыв в его дом, несколько часов усердно рисовал. Работа успокоила мои нервы и я потерял счёт времени. Из медленной реки творчества, несущей мысли своим неспешным течением, меня вырвал недовольный голос Лучиано. – Что это? – спросил он, громко стуча тростью о пол. – Я дал вам задание. Вы должны были прорисовать тонкий переход от белого к чёрному, через несколько цветов! Для этого я задал вам рисовать зимний лес. И что я вижу? – он недовольно наморщил лоб. – Стесняюсь спросить, где вы видели зимой такое солнце? Где вы вообще видели солнце такого странного рыжего цвета? И этот портрет? К чему он среди зимнего пейзажа? Я в недоумении хлопал глазами, пытаясь понять, о каком портрете идёт речь. И лишь отойдя от своей работы на несколько шагов, я замер от удивления. В узоре тонких веток, усыпанных снегом, проступало лицо Бессонова, а от солнца, заходящего за кромку зимнего леса, его волосы горели рыжим. Ночи для меня стали сущим адом. Как только я оставался наедине с собой, внутри начинал разматываться клубок воспоминаний, пронизанный острыми осколками счастья, которые до крови царапали мою душу. Я вспоминал сладкие минуты, проведённые когда-то с Бессоновым и сознание того, что я был тогда счастлив, мучило меня, причиняя нестерпимую боль. Я опять садился за стол и, раскрыв тетрадь, пытался рисовать, чтобы успокоиться, но на листе, словно привидение из моей прошлой жизни, проступало лицо Гришки Бессонова. Снова и снова… В одну из осенних ночей природа взбунтовалась и разразилась страшной грозой. Ветер в трубах гудел с такой силой, что заглушил бы любой оркестр. Раскатисто грохотал гром, а небо рассекали яркие вспышки молний. Перепуганные гневом матери-природы, деревья стучались в окна дворца, словно просили убежища, а потоки воды с неба больше походили на водопад. Я метался по кровати, пытаясь уснуть, но стоило мне закрыть глаза, как острой иглой, пропитанной ядом счастья, в мою душу вонзалось очередное воспоминание. Вдруг между раскатами грома я услышал тихий стук в дверь и очень удивился такому позднему визиту. Поднявшись с кровати и подойдя к двери, я с осторожностью отодвинул щеколду. Дверь распахнулась, и на пороге я увидел человека в мокром чёрном плаще с капюшоном. Я не успел опомниться, как мой ночной гость сделал шаг вперёд и, прижав меня к стене, впился в мои губы поцелуем. Он пах дождём и осенним ветром. Он был таким страстным и жарким, что я покорился его власти. Я сдёрнул капюшон с головы моего гостя и в яркой вспышке молнии увидел светлые завитки волос. – Ты рад меня видеть? – спросил Женечка, выпуская меня из рук и закрывая за собой дверь. Я кивнул и помог ему освободиться от мокрого плаща. – Я сбежал! Нянька уснула на стуле возле моей комнаты, батюшка с матушкой уехали в гости, а я вылез в окошко и по карнизу спустился вниз. Оставалось лишь обойти дворец вокруг и вот… – он распахнул руки и довольно улыбнулся, – я в твоих объятиях! И умоляю, давай не будем терять времени. Мне нужно вернуться до того, как меня хватятся. Я не стал препятствовать столь сильному напору и, сбросив с себя ночную рубаху, упал на кровать. Женечка был великолепен! Его стройное тело было по-юношески нежным, белая кожа поражала своей мягкостью и бархатистостью, а страсть, с которой он ласкал меня, была сильной и горячей, но… Целуя его круглое плечико и спускаясь ниже по груди до трепетного живота, мне виделось смуглое крепкое тело Бессонова. Несколько раз я прерывался, чтобы отогнать от себя проклятое ведение, но оно снова возвращалось, отвлекая меня душевной болью. Когда я губами коснулся нежной кожи возле пупа, мою руку пронзила острая боль. Я вскрикнул и удивлённо поднял голову. – Прости, Никитушка, – виновато улыбнулся Женечка, игриво прикусив губу, – не сдержался. Я потёр укушенную руку и вдруг понял, что физическая боль приглушила душевную. Она лечила меня, пронзая острыми зубками мои губы и прищипывая тонкими пальчиками соски. Она страстно царапала мою спину коготками и шлёпала меня ладонью по разгорячённой страстью груди. Когда мой юный любовник уложил меня на живот и резко вошёл внутрь, прихватив рукой за загривок, я уже был полностью свободен от ядовитых игл воспоминаний и душевных мук. Ночь близилась к утру, когда я, тихо постанывая, присел на кровати. Женечка уже накинул на голову мокрый капюшон и, взглянув на меня с хитрой и довольной улыбкой, сказал: – Не думал, что встречу в твоём лице любителя необычных ощущений, – он подошёл ближе и властно поднял мое лицо за подбородок. – Я тоже люблю такие забавы и обещаю в следующий раз подготовиться, – он слизнул с моей губы капельку крови и, нежно поцеловав меня, вышел из комнаты. Я лежал на кровати и прислушивался к непривычным ощущениям. Мыслей о Бессонове не было. Всё моё естество было сконцентрировано на саднящих царапинах на спине и горящих от шлепков ягодицах. Я пошевелился, чтобы немного оживить боль и блаженно улыбнулся своей спасительнице.