Последний танец

Фикхен сразу заметила моё возбуждённое состояние и прокушенную губу. Мне пришлось соврать ей, и цесаревна долго смеялась, глядя на то, как я изображаю своё падение с кровати во время грозы. Но боль оказалась недолгой подругой. К вечеру она почти утихла, а утром следующего дня и вовсе исчезла, вместе с затянувшейся ранкой на губе. Я тут же почувствовал надвигающееся волнение, которое поднималось в моей душе. Любовь скинула с себя оковы боли и зло бросила в меня иглами воспоминаний. Одним поздним вечером я возвращался из Петербурга, куда ездил по заданию Фикхен, и, выходя из кареты, протянул руку лакею, чтобы тот помог мне выйти. Но, сделав шаг на землю, я вздрогнул от знакомого голоса рядом со мной: – Ты, наверное, решил, что я пошутил о своих намерениях, ёжик? Вместо услужливого лакея я держал за руку Бессонова, который радостно улыбался мне. Я резко убрал руку и пустился бежать по тёмным аллеям парка, держа путь к дворцу. Отдышавшись в своей комнате, я задрал рукав рубахи и больно ущипнул себя за нежную кожу. Боль вспыхнула молнией, заставляя меня переключить своё внимание на неё. «Действует!», – радостно подумал я. Несколько часов я просидел за столом, терзая свою руку и мысленно молясь о том, чтобы сегодня ночью ко мне снова пришёл Женечка и дал мне новую дозу «лекарства». Но мой недовольный желудок тоскливо заурчал, напоминая, что ничего не ел с самого утра. Мне пришлось покинуть своё убежище и идти на кухню в поисках еды. В кухне горела одинокая свеча, а на столе обнаружилась тарелка с тёплой массой, которую я принял за кашу. Усевшись на лавку, я взял в руки ложку и уже зачерпнул ею кашу, как вдруг услышал знакомый голос за спиной. – Как тебе итальянская паста? – Бессонов подошёл ближе, и его крепкая рука усадила меня обратно, когда я попытался вскочить с лавки. – Останься, ёжик… – попросил он тихо, ставя на стол бутылку вина и два бокала. – Я узнал у возничего, что весь день ты колесил по городу и ничего не ел. Поэтому решил, что ты обязательно придёшь перекусить. Попробуй это блюдо. Я специально подогрел его и натёр сыра. Мой любезный тестюшка – поклонник всего заморского, поэтому держал у себя в услужении итальянского повара. Он мне и сказал, что пасту нужно подавать с белым вином. Я смотрел на Бессонова, и в моей душе бушевала буря страстей. Мне хотелось то ли разбить ему лицо до крови, то ли кинуться в объятия и целовать эти желанные губы. – Знаешь, все эти годы, которые я прожил в доме жены, мне хотелось умереть, – продолжал Гришка, с грустью глядя на огонь свечи, – и единственное, что давало мне силы жить – это была любовь к тебе. Сначала я пытался полюбить жену и забыть тебя, но понял, что не могу сделать ни того, ни другого. Я со скукой слушал глупые разговоры Антонины о том, что ей хочется путешествовать в тёплые страны и увидеть пальмы и обезьянок. Мне приходилось терпеть упрёки тестя в том, что всё, что я имею – его заслуга, и что мой титул лишь пропуск в высший свет для него и его дочери. Мысли о самоубийстве часто посещали меня, но я вспоминал счастливые минуты, проведённые с тобой, и мне становилось легче. Я не хочу вернуть твою любовь, вызвав жалость к себе. Я лишь хочу, чтобы ты понял – я всё ещё люблю тебя. И, пожалуй, даже сильнее, чем раньше. Вернись ко мне, ибо мои чувства к тебе проверены временем! Прости мою ошибку! В моей голове разорвался артиллерийский снаряд, от которого меня бросило в жар и заложило уши. Я смотрел в Гришкины глаза и видел в них, как и прежде, любовь и бесконечную нежность. Только он мог смотреть на меня так! Только его я желал видеть подле себя и только его мог любить до гробовой доски! Гришка с громким чпоком открыл пробку бутылки и плеснул в бокалы вина. Я схватился за бокал, как за спасательный круг, и залпом выпил холодный напиток. Вместо того чтобы опьянить, вино отрезвило мой разум. Бессонов ни слова не сказал о том, что хочет уйти от постылой супруги и отказаться от богатства. Он хотел вернуть моё расположение и любовь, не делая ничего взамен! А что будет со мной, когда ему придётся уехать к жене? Получается, что он снова делает мне предложение стать его тайным любовником? Эта мысль заставила мою любовь скорчиться в страшных муках. Бросив взгляд на стол, я увидел кухонный нож и, потянувшись, взял его в руки. – Согласен, – сказал Гришка, по-своему истолковав мои действия, – убей, если разлюбил! Вонзи нож в моё сердце, потому что без тебя мне всё одно жить незачем! – с этими словами он дёрнул ворот рубашки и оголил свою крепкую грудь. Я был готов кинуться к нему на шею и отдаться Бессонову прямо на кухонном столе, но вместо этого я зажал тонкое лезвие в ладони и медленно вытянул его, прорезав глубокую рану. Боль заполнила меня до самых краёв, заставив любовь захлебнуться в крови. На стол упало несколько крупных тёмных капель, но стоило чуть ослабить кулак, как кровь хлынула на стол потоком. – Господи! Да что же ты творишь? – вскочил со своего места Гришка и стал бегать по кухне в поисках воды и чистой тряпицы. Мне было смешно смотреть, как он мечется. Своими действиями он напомнил мне курицу, которую спугнули с насеста и теперь она никак не может успокоиться. От этой мысли я громко расхохотался, стуча по столу здоровой рукой. – Ты сошёл с ума? – замер посреди кухни Гришка, и в его глазах я увидел ужас. – Господи! Это я виноват! Что же я натворил? Я перестал смеяться так же резко, как и начал. Поднявшись с лавки, я вынул из штанов подол рубахи и, оторвав от него кусок, замотал им руку. Окинув Гришку равнодушным взглядом, я хлебнул ещё вина прямо из бутылки и, пошатываясь, вышел из кухни. Лекарство подействовало, и мне было плевать, что там подумалось Бессонову. Пусть считает, что я сошёл с ума из-за любви к нему. Пусть думает, что виноват в этом, и мучается. Пусть! У меня теперь есть средство, которое поможет мне жить без любви. И есть прекрасный лекарь, который поможет мне выздороветь! Придя в свою комнату, я нашёл в одном из ящиков бутылку с самогоном, который держал для растирания и, плеснув на рану мутноватую жидкость, получил новую порцию боли, которую принял с благодарным стоном. Когда кровь остановилась, я снова замотал руку чистой тряпицей и, убедившись, что могу шевелить пальцами, с блаженной улыбкой завалился спать.