Последний танец

Мне всё же пришлось показать руку лекарю. Цесаревне я соврал, что поранился ножом, когда нарезал гуммиарабик для пастельных карандашей. Лекарь промыл рану каким-то раствором и, помазав мазью, сказал, что к счастью, я не повредил ничего серьёзного и в скором времени порез затянется. Но ни в ближайшие дни, ни через неделю рана не зажила. Как только мы пересекались с Бессоновым в длинных коридорах дворца или в парке, моя рука сжималась в кулак и на тряпице, которой она была замотана, выступала полоска крови. В один из дней Фикхен решила посетить театр, чтобы посмотреть премьеру новой оперы и, разумеется, мне пришлось сопровождать её. Она тяжело опустилась на сидение кареты напротив меня и, укутав руки в мягкую муфту, поёжилась от холода. – Любезный! – крикнула она вознице. – Прибавь-ка жару, а то мы тут замёрзнем по дороге, – и, взглянув на меня, вздохнула. – Как быстро наступает зима. Вот так бы лето скоро приходило! Ничего… Главное, пережить эти холода. Весной всё легче будет. Я вот разрожусь, и начну муженька окучивать. К Воронцовой он вроде немного охладел, да теперь этот Бессонов на моём пути встал. Рано я его приезду обрадовалась! – она досадливо цыкнула. – Думала, что Гришка скоро снова вернётся в усадьбу своей жены, ан нет! Он и не собирается возвращаться! Так и таскается с моим Петрушей по полкам да по кабакам. И ладно бы только это. Так теперь даже во дворце Пётр Фёдорович только с ним и общается, а меня сторонится. Я вот всё думаю, как бы отвлечь Бессонова от моего Петруши? Но пока ничего на ум не приходит. Я отвернулся к окну и зло усмехнулся. Если бы она только знала, что причина приезда Гришки сидит рядом с ней и что только мне под силу отвлечь его от цесаревича! Но, как бы я ни любил свою Фикхен, и ни желал ей счастья, на такую жертву я был не согласен. Да и она вряд ли смогла бы понять сей странный адюльтер. В театре собралась вся знать города. Зал благоухал дорогим парфюмом, который разносили трепещущие веера расфуфыренных дам. Девицы поглядывали на молодых кавалеров и тихо перешёптывались, а те, в свою очередь, бросали на барышень страстные взгляды и поправляли пышные аксельбанты. Свечи в канделябрах нервно подрагивали, словно волнуясь перед премьерой, и в их мерцающем свете всё происходящее вокруг казалось дешёвым спектаклем. Я сидел по правую руку от Фикхен, поглядывая на тяжёлый занавес сцены. Он периодически колыхался, а в щели между полотнами можно было разглядеть лицо актерки или актера. Штора, закрывающая вход на балкон, распахнулась, и внутрь вошёл великий князь Пётр Фёдорович в сопровождении своего верного пса Бессонова. – Екатерина Алексеевна, – поклонился супруге цесаревич. Я был вынужден подняться и освободить место законному супругу великой княгини. Дальнейшего их разговора я не слышал, ибо всё моё внимание было приковано к Бессонову. Я по привычке сжал руку в кулак, но боли не почувствовал. За две прошедшие недели рана затянулась и даже начала почёсываться, заживая. Я поискал глазами свободное место и нашёл его подле Катюши Преображенской, которая сидела на первом ряду балкона и разглядывала публику. Я прошёл через весь ряд и, остановившись возле барышни, поклонился ей и, поцеловав протянутую ручку, показал глазами на кресло подле неё. – Разумеется, садитесь, Никита Андреевич! – радостно улыбнулась Катюша. – Батюшка всё одно на такие ассамблеи не ходит. Он, знаете ли, больше предпочитает охоту да рыбалку. А маменька всё время ангажирует места для всей семьи. Так что кресло подле меня свободно. Я улыбался речам Катюши и нежно теребил её пальчики, краем глаза поглядывая на Бессонова, который сидел на пару рядов дальше. Он наблюдал за мной, недовольно сдвинув брови, и нервно постукивал пальцами по спинке переднего кресла. Я понимал, что мстить Бессонову, используя милую и наивную Катюшу, подло, но мне так хотелось вызвать в его душе ревность, что было плевать на нравственную сторону. – Уф… Ну и народу в буфете! – на кресло по другую руку от Катюши опустилась тучная фигура баронессы. При виде меня её грубое отёкшее лицо расплылось в довольной улыбке. – Никита Андреевич! Очень рада вас видеть. Катюша отзывалась о вас, как о приятном собеседнике и галантном кавалере, – баронесса с шумом распахнула веер, и на меня пахнуло крепким потом вперемешку со сладкими духами. – Сказать по правде, я не совсем понимаю, как вы можете вести беседу, не имея голоса, но моя Катюша такая болтушка, что её хватит на двоих. Кстати, и мой нерадивый сынок о вас очень высокого мнения, – заметила она, и я снова напрягся при упоминании о Женечке. – Представляете, единственное место, которое он посещал, были уроки Висконти, так и там он успел опростоволоситься, – я удивлённо приподнял брови. – Ах, да… вы же учитесь частным образом и не в курсе этого! Женечка раздобыл где-то коньяку, хотя я строго-настрого приказала слугам следить за тем, чтобы в доме не было спиртного. Так этот паршивец по дороге к маэстро Висконти осушил всю бутылку и явился на урок в стельку пьяным! Да ещё и с кулаками на маэстро полез, когда тот сделал ему замечание, – баронесса вздохнула. – Вот до чего же природа хитра и непредсказуема. Одарила меня двумя такими разными детьми. Катюша – аки агнец, невинна и чиста. А Женечка – её полная противоположность. Удивляюсь его таланту притягивать к себе всё самое грязное и греховное! История с Висконти показалось мне странной, ибо за всё наше с Женечкой знакомство я ни разу не замечал за ним тяги к пьянству. А вот слова о его греховности меня не удивили. Я уже и сам понял, что Женечка склонен ко всему тому, что считается запретным. Его странные предпочтения, проявившиеся в нашу последнюю встречу, являлись тому свидетельством. – А мне жаль, что он больше не занимается художествами, – продолжала говорить баронесса. – У него к этому есть талант, и к тому же в последние несколько месяцев он так увлечённо посещал занятия, – вздохнула она. Я мысленно усмехнулся, зная причину этой увлечённости. – Никита Андреевич, – встрепенулась баронесса, – вы ведь всё ещё занимаетесь живописью с маэстро? – она бросила на меня вопросительный взгляд, и я утвердительно кивнул. – Так может, вы дадите несколько уроков Женечке? Так сказать, будете проводником между Висконти и им? Я, разумеется, буду оплачивать вам эти занятия, а ежели мой сын будет отлынивать, то можете пожаловаться мне, и я приму меры. Спасение от моих бед пришло неожиданно, но своевременно. Я с радостью согласился заниматься с Женечкой, и баронесса тут же назначила нам первый урок. Погружённый в мысли о новой встрече с Женечкой, я даже позабыл про Бессонова, но в антракте он напомнил о себе сам. Я зашёл в буфет, чтобы выпить горячего чая с пирожным. Но усевшись за стол и потянувшись за эклером, лежащим на тарелке передо мной, увидел Гришку. Тот без приглашения сел напротив и спросил, кивая на мою раненую ладонь: – Как рука? – я никак не отреагировал на его вопрос и, взяв пирожное, засунул его в рот целиком, показывая, что разговора не получится. – Ты испугал меня тем вечером, – продолжил Гришка, – и я даже навёл о тебе справки у прислуги, нет ли в твоём поведении чего странного. Они меня уверили, что более милого и доброго господина не видели, и что ты всегда спокоен и уравновешен. Я так и не смог понять, чем был вызван сей поступок. Но успокоился, что твоё сознание не повреждено. В моей душе снова всё забурлило и закипело. Противоречивые чувства, которые меня охватывали при общении с Гришкой, накрыли горячей волной. Мне хотелось то плеснуть в его лицо горячим чаем, то взять за руку и целовать каждый палец. Я то хотел встать и уйти, то напротив, сесть к нему на колени и ластиться, как котенок. К моему счастью, зазвенел колокольчик, приглашая нас вернуться в зал, и я, запив сладость пирожного чаем, поднялся со стула и, холодно кивнув Бессонову, проследовал обратно на своё место.