Последний танец

Зал снова наполнился зрителями. Я тоже проследовал на балкон и хотел занять своё место подле Катюши, но заметил, что цесаревича нет. Бессонов тоже не явился на второй акт пьесы, чему я был несказанно рад, и окончание оперы уже смотрел сидя рядом с моей милой Фикхен. По настоянию баронессы урок должен был состояться в небольшом зале на втором этаже дворца, под её чутким руководством. Этот момент меня несколько расстроил, поскольку я надеялся побыть с Женечкой наедине. В назначенный час баронесса Преображенская привела в залу Женечку. Он счастливо заулыбался при виде меня и учтиво поклонился. Я уже приготовился к наискучнейшему времяпровождению, но нас неожиданно спасла Фикхен. – Анна Павловна! Любезная! А я вас везде ищу, – воскликнула цесаревна, заходя в залу. – Мне необходима ваша помощь и острый взгляд. А мальчики тут и без нас разберутся. Когда баронесса, тяжело пыхтя, поднялась со стула и скрылась в дверях, шурша парчовыми юбками, Женечка кинулся ко мне и повис на шее. Я отстранился, прижав палец к его губам, напоминая, что мы должны быть осторожными. – Ах, Никитушка… – зашептал Женечка, – ты не представляешь, как я истосковался. Все ночи только о тебе и думал. Я замахал руками и замычал, пытаясь спросить, зачем он поссорился с Висконти. – Обрыдло мне там всё, Никитушка, – ответил юноша, вставая между мной и открытым мольбертом. – Без тебя так скучно стало, что я решился завязать с рисованием. А тут такая неожиданная радость – занятия с тобой! Говоря это, Женечка завёл руку себе за спину, и она юркнула мне в штаны, начав нежно подёргивать мой член. После минуты такой экзекуции меня обуяла страсть. Недолго думая, я освободил свои возбуждённые чресла и, смочив головку слюной, приспустил с Женечки штаны, и вошёл в него. Со стороны могло показаться, что строгий учитель что-то объясняет своему ученику, склонившись к его уху. Вот только лицо учителя пылало огнем, а ученик жарко покусывал губы и судорожно сжимал рукой угол мольберта. К тому моменту, когда в дверь стукнули, мы уже успели привести себя в порядок. И лишь наши глаза продолжали гореть от только что полученного удовольствия. – Мне матушка сказала, что вы тут… – в залу вошла Катенька и присела в лёгком реверансе. – Здравствуйте, Никита Андреевич! Как продвигаются ваши занятия, Женечка? – Это маман её за нами присматривать прислала, – шепнул мне Женечка и громко сказал: – Никита Андреевич очень недовольны выбранным местом. Тут свет плохой и духота страшная. Никита Андреевич даже весь взопрел, – услышав последнюю фразу, я едва сдержал улыбку. В этот момент в залу вошла баронесса, Женечка напрягся и замолчал. Тогда в игру вступил я. Выйдя из-за мольберта и вытирая испачканные о палитру руки, я недовольно замычал, показывая на дверь и даже топнул ногой. – Никита Андреевич недоволен уроком, – из-за спины баронессы вышла моя спасительница Фикхен и, подойдя ко мне, нежно взяла за руку. – Он говорит, что заниматься невозможно, когда в дверях постоянное движение происходит. Лично я считаю, что уроки живописи – это особое таинство, поэтому предлагаю следующее занятие провести в комнатах Никиты Андреевича и без посторонних глаз. – Но… – насупила густые брови баронесса, – я не уверена, что настолько доверяю… – начала она, но Фикхен её перебила. – А мне вы доверяете? – та уверенно кивнула цесаревне. – Тогда вы должны довериться и моему Ёшику, потому, что я полагаюсь на него, как на саму себя. Заметив, что баронесса почти согласна на эти условия, в разговор вступил Женечка. Он подошёл к матери и, взяв её за руку, повёл к мольберту, куда я ещё до занятия для наглядности повесил рисунок. – Матушка… – нежным голоском заворковал Женечка, – вы только взгляните, до чего дивный цветок нарисовал Никита Андреевич! Он словно только что сорван с клумбы! И его Никита Андреевич написал ещё на первом занятии у маэстро Висконти! Это было последним доводом. Увидев мой рисунок, баронесса сдалась и согласилась на все условия, предложенные Фикхен. Нельзя сказать, что в то время я был счастлив. Скорее, я пытался приноровиться к новым жизненным обстоятельствам в лице вернувшегося Бессонова. И именно уроки с Женечкой дарили мне надежду. Нет, не на счастье. А только на успокоение. В ожидании следующего назначенного урока я продолжал заниматься делами Фикхен и вести светскую жизнь. Не бросал я и трудов по «пению», которые в каждом своём письме мне советовал Джакомо. Я заметил, что мне легче даются открытые слоги, и уже через пару недель мог довольно сносно «петь» некоторые из них. Соединять слоги в слова мне пока не удавалось, но я был рад и такому успеху. Как и раньше, раз в неделю я посещал маэстро Висконти, и он обратил внимание, что рисовать я стал более уверено, но мои картины при этом выглядят несколько агрессивно. – Дивный медведь! – хлопал он меня по плечу. – Очень удачный переход от бурого к чёрному. Но почему вы не изобразили Михайло Ивановича, например, мирно поедающим малину в кустах? Отчего он у вас встал на дыбы и скалится? Я не мог объяснить ни поведение медведя на картине, ни своё состояние. Скорее всего, этим вздыбившимся зверем был я сам – загнанный в ловушку, но с явным намерением сражаться со своим обидчиком. Возвращаясь во дворец, я старался больше времени проводить с Фикхен, а в те часы, когда она отдыхала или была занята, закрывался в своей комнате и рисовал. Но как бы я ни старался спрятаться, всё равно временами сталкивался с Гришкой то в коридорах дворца, когда сопровождал Фикхен в переговорную залу, то в кухне, заказывая очередной кулинарный изыск для цесаревны, то в аллеях парка, прогуливаясь там с моей госпожой. Но если днём мне ещё как-то удавалось не думать о Бессонове, ночами становилось хуже. Он упорно «стоял» перед моими глазами и не собирался «уходить». Я старался думать о Женечке, о его прекрасном юном теле, счастливым обладателем которого я стал. Об амурном приключении на прошлом занятии и о том, что нас с ним ждет на следующем, но… Всё было тщетно. Образ Гришки продолжал призраком бродить по моей комнате, не давая уснуть. Помогало лишь одно: я поднимал рукав рубахи и со всей силы щипал кожу на запястье. Как следствие «Бессонных» ночей, руки были покрыты синяками, и мне приходилось ниже натягивать рукава камзола, чтобы никто не разглядел их через тонкую ткань рубахи.