Последний танец

Когда в назначенный день в мою комнату вошёл Женечка, я быстро захлопнул за ним дверь и, толкнув на кровать, впился в его губы горячим поцелуем. – Да тише ты… – страстно шептал юноша, игриво отбиваясь. – Я уверен, что маман прислала няньку следить за мной, и она сейчас подслушивает под дверью. Довод был веский, и я выпустил из рук раскрасневшегося Женечку. Увы, но даже наедине в моей комнате мы не могли предаться любви. Увидев моё расстройство, Женечка хитро улыбнулся и, уведя меня подальше от двери, прижал спиной к стене и зачем-то опустился передо мной на колени. – Неужели ты решил, Никитушка, что я оставлю тебя без сладкого, – томно прошептал юноша, расстегивая мои кюлоты. – Только обещай быть тихим, как мышка, – продолжал он, приспуская с меня штаны. – Этой премилой штучке меня научил один французишка, и назвал это… – Женечка щёлкнул в воздухе пальцами, пытаясь вспомнить слово. – Не помню точно, но что-то связанное с танцами. Сказать по правде, меня немного напрягало происходящее. Я ожидал от Женечки лекарства от своей любви, но быть покусанным за самые нежные места тела мне не хотелось. Я внутренне сжался, когда он уверенной рукой огладил мой член и прикоснулся к нему губами. Я даже прикрыл глаза и прикусил язык в ожидании боли, но вместо неё я почувствовал невероятное блаженство. То, что делал Женечка, было непередаваемо хорошо. Я даже подумать не мог о том, что любовные игры могут быть такими, и сам бы никогда не решился заглотнуть член, да так, чтоб ещё и не стошнило. Почувствовав, что пик наслаждения близок, я попытался оттолкнуть юношу, но тот, словно нарочно, взял меня ещё глубже, и извергнуться пришлось ему в горло. Я любовался довольным Женечкой, вытирающим уголки рта носовым платком, и нежно гладил его набухший член рукой. – Я вспомнил, как это называл француз, – сказал Женечка, излившись мне в руку, – минет! – он победно поднял палец вверх. – Я же говорил, что похоже на танец. Теперь ты доволен и мы можем приступать к занятиям? Сказать честно, я был немного разочарован. Нет, этот самый «менуэт» мне очень понравился, но я ждал от встречи со своим юным любовником несколько другого. Пока я вёл урок и делился новыми знаниями, полученными у Висконти, Женечка болтал без умолку. Повторяя упражнения, которые я задавал, он рассказывал мне о своём детстве. О том, как путешествовал с матерью и сестрой по разным странам и о том, как Катюше доставалось от него. Он не скрывал, что ему нравилось, когда сестрица рыдает над поломанной куклой или из-за съеденной им конфеты. В этом был весь Женечка, и именно это мне было от него нужно. Отдать должное, у Женечки определённо имелся талант к художеству. Его твёрдая рука оставляла на бумаге уверенные мазки, но чувство цвета хромало. Его работы больше походили на диковинную мозаику, выполненную в великолепной технике, но реалистичными их назвать было трудно. Наш урок продлился до полудня, а после обеда и небольшого отдыха я поехал в город, по заданию Фикхен, и вернулся обратно уже ближе к полуночи, замёрзшим и голодным. Наскоро перекусив на кухне, я вернулся в свою комнату и, сделав небольшой глоток коньяка, чтобы согреться, залез под одеяло. Я очень надеялся провалиться в глубокий сон, но во мне снова зашевелились воспоминания, смахивая своими огромными крыльями пыль с памяти. Я видел берег пруда, коня, мирно гуляющего вдали, ветвь плакучий ивы, склонившуюся надо мной. Розовое небо, окрашенное последними лучами заходящего солнца, высокие перламутровые облака, напоминающие кудрявых овец. Я слышал плеск воды о берег, кваканье одинокой лягушки и шелест травы. А рядом со мной на смятой траве лежал он – Бессонов. «Ненавижу!» – гневно подумалось мне, и я с раздражением махнул рукой, пытаясь стереть навязчивое воспоминание. Поняв, что уснуть не смогу, я уселся за стол и, положив перед собой тетрадь, открыл её на первой попавшейся странице. Воспоминание, которое я только что прогнал, теперь открылось мне на листе бумаги. На нём был берег пруда с нависшими ветками ивы, вдалеке гулял конь, а на смятой траве, в лучах заходящего солнца лежал Гришка. Расслабленное смуглое тело, руки, закинутые за голову, поломанные стебельки травы в растрёпанных рыжих волосах. Его длинные крепкие ноги были раздвинуты, а на животе покоился расслабленный член. Взгляд на довольно большое, даже в таком состоянии, достоинство Бессонова, породил в моей голове достаточно смелую мысль. Я провёл пальцем по рисунку и попытался представить, как облизываю языком ствол и беру его целиком в рот. Воображаемый процесс прервал резкий стук в дверь, от которого я вздрогнул и, быстро захлопнув тетрадь, спрятал её в ящик стола. В надежде, что это снова Женечка, я кинулся открывать и отодвинул щеколду. – Даже не думай захлопнуть дверь, ёжик! Передо мной стоял Бессонов с выставленной вперёд ногой. Я всё же не послушал его и попытался закрыть дверь, но носок его сапога помешал мне это сделать. – Ты не представляешь, сколько сил мне потребовалось, чтобы прийти к тебе, – продолжал говорить Гришка, напористо продвигаясь вперёд и заставляя тем самым меня пятиться, впуская его в комнату. – Ты избегал меня всё это время и не давал поговорить. А если мне и удавалось остаться с тобой наедине, ты вёл себя как безумец. И вот… – он остановился посреди комнаты и развёл руки в стороны, – мне пришлось идти на крайние меры. Из-за его наглого нахрапа я оказался зажат между столом и кроватью. Чувствуя, что во мне пробуждается страсть, я начал судорожно искать вблизи что-то острое. Но, как назло, стол был пуст, а на кровати лежало лишь пуховое одеяло и подушки. – Прошу тебя… – снова заговорил Гришка, – выслушай. Клянусь, я не дотронусь до тебя, если ты сам не захочешь. И перестань смотреть на меня, как на врага. Я всего лишь хочу, чтобы ты простил меня. Деваться было некуда, поэтому я уселся на кровать и уставился в окно, давая понять Гришке, что этот разговор мне неинтересен. – Вот и хорошо, – немного расслабился Гришка и сел на стул возле стола. – А теперь, когда ты успокоился, скажи, что мне нужно сделать, чтобы вымолить твоё прощение? Может, прыгнуть с колокольни? Или неделю прожить без еды и питья? Или, может, мне пойти в лес и завалить медведя? Только скажи, что? Я всё исполню, что ни прикажешь! – он поискал глазами карандаш и бумагу, чтобы я написал ответ. Не найдя ничего подходящего, Гришка открыл ящик стола и достал оттуда мою тетрадь… Его глаза удивлённо расширились, когда он открыл её на первой странице. Каждый перевёрнутый лист вызывал на его лице бурю эмоций. Он то грустно улыбался, то вспыхивал румянцем стыда, то довольно ухмылялся. На этот раз желания чем-нибудь стукнуть Гришку у меня не возникло. Напротив, я вместе с ним мысленно разглядывал рисунки и утопал в воспоминаниях. Перескакивая взглядом с Гришкиного лица на тетрадь и чувствуя, что больше не могу справляться с желанием кинуться в его объятия, я внезапно зацепился глазами за горящую свечу на столе. Мысль поднести к ней руку и получить долгожданное лекарство от своей слабости блеснула, как молния. Убедившись, что Гришка полностью погружён в изучение содержимого тетради и потерял связь с реальностью, я быстро метнулся вперёд и схватил со стола подсвечник. Но в тот же момент Гришка вскочил со стула, и я оказался в его руках. – Даже не думай себя калечить, – прошептал он на ухо, и я стал медленно таять в его объятиях. Ещё немного, и моя слабость обернулась бы моим поражением. Я был почти готов к тому, чтобы впиться поцелуем в такие близкие и манящие губы, но в этот момент большие железные пуговицы на Гришкином камзоле больно оцарапали кожу на моём запястье. Это привело меня в сознание и, собрав последние силы, я оттолкнул Бессонова. Подойдя к двери, я распахнул её настежь.