Последний танец

Раду оказался гостеприимным хозяином. После бани он пригласил нас на ужин и даже приказал достать из погреба бутылочку вина, по его словам, привезённую с его Родины. Пока мы ели, я ловил на себе знойные взгляды румына. Чёрные глаза Раду горели огнём, словно он хотел прожечь мою одежду, а его язык облизывал губы, как будто он хотел мной полакомиться. На правах моего любовника, ухаживал за мной Женечка. Он подливал в мой бокал вино, подавал понравившееся блюдо и даже пару раз промокнул мои губы салфеткой, когда я был немного неаккуратен. Раду тоже решил побороться за моё внимание, и мой бокал стал наполняться ещё быстрее. Я никогда не был любителем горячительного, но чтобы не обидеть обоих юношей, мне пришлось пить вина вдвое больше, чем им, и к концу ужина я едва держался на ногах. – Мой Никитушка устал, – сообщил хозяину дома Женечка. – Пожалуй, мы пойдём почивать. – Я приказал приготовить для вас гостевую комнату, – хитро улыбнулся ему Раду. – Там вы можете найти всё, что нужно для… – юноша вожделённо прикусил губу, – здорового сна. Женечка помог мне подняться по лестнице на второй этаж и открыл передо мной дверь. Покои показалась мне несколько мрачноватыми и даже готичными. Вероятнее всего, главную роль в их оформлении сыграла национальность хозяина. Примерно так я и представлял себе румынские замки, наполненные старинными преданиями и легендами. Стены комнаты был обиты тёмным бархатом. Мебель вокруг была объёмной и немного грубой. Посредине стояла огромная кровать, верх которой закрывала конструкция с тяжёлым пологом. Женечка прошёл к столу и зажёг свечи в медном канделябре. От этого мерцающего света комната стала ещё более мрачной. Женечка уселся в кресло с высокой спинкой, больше походившее на трон и, взяв со стола палку, постучал ей по своему сапогу. – Раздевайся! – скомандовал он мне. От выпитого вина и грубого тона, которым вдруг заговорил Женечка, моё тело пронзила горячая игла возбуждения. Я начал быстро расстёгивать пуговицы камзола, но Женечка ударил меня палкой по ляжке. – Не так быстро… – ухмыльнулся он, – я хочу насладиться зрелищем. Когда с меня упали исподние портки, я был возбуждён до предела. Весь процесс раздевания сопровождался громкими окриками и шлепками, и моё тело реагировало на них мелкой дрожью. – На кровать! – снова прикрикнул на меня Женечка. Он поставил меня на колени и заставил поднять руки вверх. У меня бешено кружилась голова, и я с трудом понимал, что происходит. Словно длинная тонкая змейка, прямо в Женечкины руки из ящика комода вынырнула верёвка и, скрутив мои запястья, взвилась над головой и исчезла в складках полога. Чёрная маска без прорезей упала мне на лицо, и на затылке щёлкнул замочек. Оказавшись беспомощным и в полной темноте, я запаниковал, но мягкие губы, которые целовали мою грудь и живот, успокоили меня. Я был заласкан почти до предела, но в самый острый момент услышал тонкий свист, и яркая вспышка боли поглотила мой разум. Губы нежили моё тело, эти ощущения перемешивались со свистящей болью, всё продолжалось, пока я бурно не извергся на простыни. Это отрезвило меня, и в голову внезапно пришла мысль: как же Женечка умудрился и ласкать, и бить меня одновременно? Ответ пришёл, когда с меня сняли маску. Раду сидел рядом со мной на кровати, в накинутом на голое тело халате и, довольно улыбаясь, вытирал губы. – Тебе понравилась игра, радость моя? – спросил Женечка, целуя мою спину. В ответ я лишь болезненно сжался всем телом и зашипел сквозь зубы. – Какой ты вкусный… – Раду провёл рукой по моей груди и потянулся своими губами к моим. Я отшатнулся от него и недовольно посмотрел на Женечку. – Не сердись на меня, Никитушка, – улыбнулся тот, присаживаясь поудобнее. – Раду только помог мне развлечь тебя. Я тоже поначалу не хотел тобой делиться, но потом решил, что третий будет вовсе не лишним. Мне стало мерзко и противно. К такому я не был готов. Для меня физическое соитие всё ещё оставалось таинством, совершаемым двумя людьми. Я слез с кровати и, покачиваясь, прошёлся по комнате, собирая разбросанную одежду. – Успокойся, Никитушка, – Женечка протянул бокал с вином, – выпей. Тебе станет легче, и ты поймёшь, как это хорошо, когда рядом с тобой сразу два горячих любовника. После второго бокала вина, который я уже пил «на брудершафт» с Раду, мне в голову пришла совсем другая мысль. Я ведь не любил Женечку, а просто использовал его, чтобы забыть о Бессонове. Так может, помощь Раду будет тоже на пользу? Я не знаю, что это было за вино, но уже после третьего бокала я целовал тёплые и влажные губы Раду, оглаживая рукой нежную кожу у Женечки в паху. Ещё через несколько минут я яростно бился в белоснежном и юном Женечкином теле, а крепкий и длинный член Раду доставлял удовольствие мне. Наши любовные утехи продолжались всю ночь. А наутро я проснулся с головной болью, в обнимку с моими прекрасными демонами, светлым и тёмным. К завтраку я спускался последним. Раду и Женечка, бодрые и весёлые, уже сидели за столом и с аппетитом поедали хрустящие гренки с вишнёвым вареньем. – Никитушка! – обрадовался моему приходу Женечка. – А мы вот с Раду планируем закатить праздник. Пригласим наших стародавних друзей и устроим ассамблею в греческом стиле. Ты ведь любишь Грецию? Я, морщась от головной боли, сел на стул и отхлебнул из чашки горячего чая. Сказать честно, я больше не желал пить и веселиться. Мне хотелось сесть где-нибудь у окна и в тишине порисовать зимний пейзаж. Но прислушавшись к своим ощущениям, я вдруг понял, что не страдаю. Все мои чувства словно уснули, и мне было наплевать на Фикхен с её беременностью и проблемами с мужем, на Висконти с его уроками и, главное, мне было ровным счётом наплевать на Бессонова. Обрадовавшись сему факту, я даже съел пару гренок и принял предложение моих друзей устроить ассамблею. Весь день Раду и Женечка писали карточки с приглашениями и отправляли гонцов в разные части волости, чтобы собрать гостей. Ночь снова принесла мне ласки и звонкие удары плетью. На этот раз я был абсолютно трезвым и испытал все эти ощущения сполна. Я наслаждался сочными губами Раду, чувствуя, как в мой зад бьётся Женечка, шлёпая по нему ладонью. Я жадно хватал ртом влажный член черноволосого красавца и нежно-розовую головку Женечкиного члена. Я громко стонал, когда, заломив мои руки, Женечка вошёл в меня в тот момент, когда во мне уже был Раду, и обильно извергался на раскрасневшиеся от похоти лица мои юных любовников.