Последний танец

Я открыл глаза и несколько минут пролежал, пытаясь понять, где нахожусь и который теперь час. Сознание медленно возвращалось и, наконец, я понял, что проснулся в гостевой комнате. Рядом со мной тихо сопел Женечка, похожий на уснувшего на траве нагого Амурчика. В ногах похрапывал Савушка, одетый в бобровую шапку поручика и один сапог. Внезапно перед глазами вспыхнули картины ночной вакханалии, и мне стало тошно не только морально, но и физически. Я быстро опустил голову с кровати, и меня стошнило в чей-то огромный валенок. Хозяина валенка я увидел только с этого ракурса. Лариоша спал на полу, завернувшись в ковёр, из которого торчала только его всклокоченная борода и нога, обутая во второй валенок. Рыжеволосого поручика и Раду в комнате не было, и я решил, что они продолжали праздник в другом месте. Превозмогая головную боль, я сел, а попробовав подняться на ноги, ощутил сильное головокружение. Казалось, что пол – это платформа моей шкатулки, на которой танцует вальс игрушечная парочка. С трудом преодолев расстояние от кровати до двери, я выбрался в коридор и, держась обеими руками за перила, спустился в прихожую. – Барин! – окликнул меня огромный бородатый банщик Емеля. – Пойдёмте-ка со мной. У вас все сосуды гадостью забиты. Вот мы их сейчас в баньке-то и прочистим. Извольте, барин! – и мужчина подставил мне свое плечо. В моей жизни это был второй банщик, которого я бы назвал волшебником. Емельян отхлестал меня вениками и, ловко перекинув на лавку, обмазал ароматными маслами и сделал массаж. После того, как он с головой окунул меня в сугроб, стало совсем хорошо, а острый и ядрёный квас завершил моё преображение. Банщик помог мне одеться и, усадив на большой диван, возвращённый в предбанник, сунул в руки чашку с травяным чаем, а сам начал уборку. Только сейчас я заметил, что еловые лапы со стен были сняты, а столы и лишние лавки из бани исчезли. От прошлого веселья остались лишь пустые бутылки и еловые иглы на полу. Емеля собрал стекло в корзину и, взявшись за веник, стал сметать в кучку мелкий мусор. – Да уж… – бормотал он себе под нос, – знатно, видать, погуляли. Даже думать не хочу, что тут делалось. Хорошо, что я парилку на замок затворил, прежде чем ушёл, а то спьяну бы угорели ишшо, – он покосился в мою сторону, и дальнейший монолог был адресован уже мне. – Под утро слышу, как-то тихо стало. Спужался. Думаю, а вдруг господа до парилки всё ж таки добрались. Захожу, а тут… – он тихо вздохнул. – В обчем, решил я, что хватить гулять, и пора бы угомониться. Труднее всего было поручика отсель вывести. Крепким он мужиком оказался. Сопротивлялся бойко, да ногами лягался. Пришлось его энто… усмирить кулаком по лбу. Евгения Степаныча и святошу энтого я вынес, перекинув через плечи сразу обоих. Иллариона Прокопыча мне Петька с Гаврюхой перетащить помогли. Уж больно он тяжёлый. А потом я вас нашёл в самом дальнем уголку. Как увидел, ажно перекрестился. Думал, что вы померли. Я вас, как дитятку малую на руки-то взял и в дом и отнёс. – Емельян сел рядом на диван и, серьёзно посмотрев мне в глаза, добавил: – Вы непохожий на них. Глаза у вас чистые, и душа в них светлая. Не водились бы вы с энтими окаянными. До беды, боюсь, доведут они вас. Вижу, что не по своей натуре вы с ими распутствуете. Обида вас гложет. Может, проще простить обидчика и жить с радостью в душе, а не в таком бедламе? Не мово ума энто дело, барин, просто жаль, когда хороший человек пропадает. Емеля поднялся с дивана и, собрав еловые иголки в короб, взял его под мышку, во вторую руку прихватил корзину с пустыми бутылками и вышел на улицу, оставив меня одного в смятении чувств. Откуда простой сельский мужик мог увидеть всё это во мне и, главное, как смог понять то, что творится в моей душе? Как смог по глазам определить обиду и боль, которые меня съедали живьём, и как легко он нашёл решение моих проблем! Простить… Гордость в моей душе отошла в сторону, давая дорогу окрепшей и сильной любви, и медленно растаяла в её светлых лучах. Мне стало так тепло и хорошо, словно банщик очистил от скверны не только моё тело. Захотелось полететь в Ораниенбаум на лёгких белых крыльях, найти там Гришку и… – А вот и наш Никитушка… – услышал я пьяный Женечкин голос от дверей. Юноша стоял в дверном проёме в обнимку с Раду и они, громко смеясь, поили друг друга вином. Я соскочил с дивана и, возмущённо мыча, попытался вырвать бутылку из Женечкиных рук, но тот игриво увернулся, и я со всего маху выпал из бани в большой сугроб. – Вот чего ты ругаешься, Никитушка? – покачивался надо мной Женечка, пока я выкарабкивался из глубокого снега. – Ну не поедем мы домой сегодня. Моя душа по празднику стосковалась, веселиться хочет. А может, ну его, этот Ораниенбаум? Маман эту… Сестрицу глупую… Отца-подкаблучника… Давай тут останемся навсегда. Ты же прокормишь двух таких шикарных любовников, Раду? – Женечка хлопнул друга по заду, отчего тот по-бабски пьяно взвизгнул. Мне снова стало тошно. Вместо прекрасных юношей я видел отвратительных козлоногих Сатиров, корчивших мне морды и трясущих бородками. Ближе к вечеру гости начали разъезжаться. Первым отбыл поручик, смачно расцеловав всех в губы. За ним тихо удалился восвояси Савушка. И самым последним уехал Лариоша, пообещав Женечке заехать погостить в Ораниенбаум. Женечка и Раду не собирались расставаться. Они набрали в погребе вина и, усевшись прямо на полу в гостиной, продолжали пить и дебоширить. – Барин… – услышал я тихий шёпот за своей спиной. Я обернулся и увидел Емельяна. – Вижу, что уехать хочите, да друга бросить не можете. Есть порошок один, снотворный. Зять у меня лошадей да коров им лечит, чтоб спокойнее были. Энтим двоим и надо-то его, токмо понюхать. Вы потихоньку в бутылку щепотку сыпаните, а я пока пойду распоряжусь, чтобы вам сани готовили. Как баре уснут, вы Евгения Степаныча в шубу завертайте да к саням несите. Я был благодарен Емельяну за помощь. Мысль о том, что мне придётся ещё одну ночь провести в обществе двух пьяных смутьянов, меня не радовала. К тому же я излечился от приязни к Женечке и не чувствовал к нему ровным счетом ничего. Всю дорогу до Ораниенбаума этот мелкий дебошир проспал, позволив мне немного разобраться в своих чувствах. Я понял, что всё ещё злюсь на Гришку. Но это было скорее чувство непонимания. Если он так любил меня, то как мог согласиться на эту женитьбу? В своей любви к нему сомнений у меня уже не было. Мои чувства были живы, и всё это время я пытался заменить их другими, поддельными. Отсюда и внезапная страсть к Джакомо, который, к моему счастью, всё сразу понял и попытался помочь разобраться в себе. Я опростоволосился с Климом, преданность и привязанность которого принял за любовь. А болезненная страсть к Женечке была моей самой большой ошибкой. Я с брезгливостью взглянул на юношу, который спал напротив меня на сидении, пуская на него слюни. К моему счастью, последние события помогли мне рассмотреть его, отодвинув пелену страсти и то, что я увидел, было мне не по душе. По прибытии во дворец я, стараясь не попадаться никому на глаза, провёл Женечку в его покои и, убедившись, что он попал в руки своей няньки, быстро ретировался к себе в комнату. К Фикхен я явился на следующее утро, бодрый и отдохнувший. Она встретила меня в постели, заспанная и нечёсаная. – Как ты провёл это время? – сонно улыбнулась цесаревна. Я замахал руками и замычал, на ходу придумывая, как проводил время, парясь в бане и катаясь на санях по лесу. – Вот и отлично, – кивнула Фикхен. – И теперь, когда отдохнул, ты по достоинству оценишь ещё один мой подарок, – она похлопала по кровати, приглашая меня присесть. – Баронесса Преображенская очень лестно отзывалась о тебе и говорила, что ты хорошо влияешь на её сына. И ещё, она сказала, что ты с её дочерью откровенно флиртовал и, похоже, твоя симпатия к ней взаимна. Так вот… я подумала, что могу посодействовать и выступить в роли свахи, – я так растерялся от её слов, что не мог выдавить из себя ни звука. Приняв моё молчание за согласие, Фикхен радостно хлопнула в ладоши и подвела итог: – Вот и договорились!