Последний танец

Я оказался в той же ловушке, что и когда-то Бессонов. Только в отличие от него, не гнался за деньгами и положением при дворе. Я проклинал себя за то, что тогда в театре позволил себе флиртовать с Катюшей, чтобы раззадорить Гришку. Но увы… прошлое было уже не исправить. К счастью, судьба снова подарила мне передышку. Близились роды, и Елизавета Петровна приказала малому двору переехать в Зимний дворец. С собой Фикхен решила взять меня и нескольких фрейлин, в том числе и баронессу Преображенскую. Она поехала с дочкой, а Женечка остался в Ораниенбауме, на попечении отца и нянек. Я был рад сему факту, так как после поездки в поместье Раду Женечка стал мне до тошноты противен. Жалел я только о пропущенных уроках у Висконти и о том, что так и не смог поговорить с Гришкой. Роды случились в один из холодных декабрьских вечеров. Мы с Фикхен мирно пили чай в её покоях, и она рассказывала мне о прекрасном офицере лейб-гвардии, которого она недавно приметила. Я смотрел на глубоко беременную цесаревну и улыбался. Несмотря на своё положение, она оставалась влюбчивой особой и продолжала ждать большое чувство. Внезапно она схватилась за живот и, охнув, послала меня за лекарем. Через несколько минут комната была полна народа. Возле кровати стонущей Фикхен толпились мамки и няньки, стараясь уложить её как можно удобнее. Старая повитуха сердито глянула на меня и молча выпроводила из комнаты. Я пристроился на стуле в углу коридора и решил ждать счастливого разрешения от родов моей цесаревны тут. Дверь покоев постоянно открывалась и закрывалась, то впуская, то выпуская новых посетителей. Няньки бегали с тазиками, наполняя их в кухне горячей водой, служанки носились с простынями, а лекари торопились, гремя склянками с лекарствами. К утру беготня утихла. Из покоев Фикхен вышел усталый эскулап и, увидев меня, вытер лысую голову платком и улыбнулся. – Девочка народилась, – сказал он и удалился по коридору. Я попытался проскочить в спальню к цесаревне, но мне перегородила дорогу всё та же старая повитуха. – Негоже тут мужчине находиться, – и, увидев моё беспокойство, более миролюбиво добавила, – спять они. И мамка, и дочка ейная. Потом приходи, как отдохнуть. Я так и сделал. Удалившись в свою комнату, я проспал до самого обеда, а проснувшись, снова занял свой пост в коридоре подле покоев Фикхен. Не решаясь заглянуть, чтобы не навлечь гнев повитухи, я решил ждать, пока цесаревна сама меня позовёт. Через час я услышал какое-то движение в дальнем конце коридора и увидел большую свиту во главе с императрицей, шествующую в покои к Фикхен. Тяжело ступая на больные ноги, Елизавета Петровна на минуту остановилась и посмотрела в мою сторону. – Никита Андреевич? – улыбнулась она, и я, кинувшись ей в ноги, припал к пухлой ручке. – Помню, помню тебя, – Елизавета Петрова кивнула, приказывая мне подняться. – Всё в камер-юнкерах ходишь? Пора бы Катюше ходатайствовать о новом звании для тебя. Такой преданный слуга, да в камер-юнкерах! – Так, Катерина Алексеевна его сватать думает, за дочку баронессы Преображенской, – выглянула из-за плеча императрицы фрейлина. – За Катеньку что ли? – улыбнулась императрица. – Хорошая барышня. Образованная. Вот тебе и продвижение по службе, Никита Андреевич, – кивнула мне Елизавета и, прихрамывая, вошла в комнату Фикхен. Я долго смотрел ей вслед и вспоминал ту розовощёкую красавицу, которую помнил с детства. Увы, время беспощадно. Оно не жалеет ни королеву, ни простую деревенскую бабу, и никакие, даже самые дорогие румяна и помады не могут скрыть его печати. – Про нас уже слухи ходят, – тихий голос вырвал меня из размышлений. – Здравствуйте, Никита Андреевич, – рядом со мной стояла Катюша. Она, как всегда, была похожа на милую феечку из книжки. Кукольная фигурка и со вкусом подобранное платье делали девушку воздушной и эфемерной. Я поклонился ей и поцеловал тёплую ручку. – Думаю, эти слухи моя матушка и распускает, – продолжила Катюша, взяв меня за локоть. – Её очень радует мысль породниться с первым помощником цесаревны. Она видит за вами хорошее будущее, вот и старается. Не сердитесь на неё. Мы прогуливались по коридорам дворца. Я слушал рассуждения Катюши о женитьбе, и на душе становилось всё тяжелее. Мне не хотелось сделать больной этой милой и наивной девушке. Она не заслужила быть отвергнутой, но как ей объяснить, что не могу жениться, я не знал. Я шагал рядом с ней, погружённый в свои мысли, и слушал её монолог вполуха. Но внезапно брошенная ею фраза заставила меня очнуться. – Знаете, Никита Андреевич, а я не желаю этого брака, – Катюша, остановившись, внимательно посмотрела в мои глаза и, увидев в них удивление, продолжила: – Дело вовсе не в вас. Я хочу любви. Понимаете? А вы… ведь вы не любите меня? – я лишь вздохнул в ответ. – И я вас тоже не люблю. Нет, не то чтобы вы мне были неприятны. Вы очень милый и воспитанный молодой человек. Возможно, со временем я могла бы полюбить вас, но это были бы искусственно созданные чувства. Любовь – она как вихрь, должна накрыть тебя с головой и, словно торнадо, поднять над землёй в небеса. «А потом больно ударить о землю…» – мысленно продолжил я Катенькину мысль. Нет! Пусть эта милая девушка мечтает о прекрасной любви, которая поднимает в небеса, и не знает о боли падения! Пусть она ждёт это чувство и не идёт на поводу у матери, которая думает только о выгоде! Мы расстались у дверей в покои цесаревны и Катюша, довольная тем, что я понял её и не обиделся, побежала по коридору к себе в комнату. Этот разговор полностью уверил меня, что я должен отказаться от предложения Фикхен и как можно скорее. Но наш разговор снова отодвигался на неопределённый срок. К Фикхен меня допустили лишь на пятый день после родов. Она усадила меня на кровать, на которой возлежала, вся обложенная подушками и, улыбнувшись, протянула мне ручку для поцелуя. – Природа удивительно хитрая бестия, – сказала она. – После родов она напрочь стирает женщине память об этих адских муках. Ещё вчера я проклинала мужской пол, мучаясь и корчась от боли, а теперь я её почти не помню. Мы недолго поболтали с ней, и под конец аудиенции она дала мне несколько поручений, по которым мне следовало отправиться в Петербург. Весь следующий день я метался по городу, загоняв лошадей и своего возницу. Под вечер уже забежал в лавку букиниста и прикупил там новый этюдник и мелки. Последним поручением было заехать в аптеку, чтобы взять там порошки для Фикхен по рецепту придворного лекаря. Пока аптекарь взвешивал их на весах и упаковывал в бумажки, я разглядывал склянки с микстурами и отварами трав. Колокольчик на дверях тихо тренькнул и я, повернув голову на звук, увидел в дверях знакомую фигуру. – Ёжка! Дружище! – громко крикнул Сашка, отчего аптекарь вздрогнул и рассыпал порошок. – Какими судьбами! – мы обнялись, и друг несколько минут стучал рукой по моей спине, не выпуская из объятий. Закончив свои дела в аптеке, мы зашли в первый попавшийся кабак и, заказав там квас и баварских колбасок, стали рассказывать друг другу о прошедших годах. – А я вот Настеньку свою по осени похоронил. В городе вспыхнула эпидемия. Настя пошла в отделение с заразившимися помогать, там эту гадость и подцепила. Сгорела за три недели, словно свечка. Мы с Пашкой тепереча одни остались. Вот думаю в Царское вертаться. Мне тут новости принесли, что батюшка мой занемог. Старым стал, хозяйство вести тяжело. Вот я и решил: тут меня ничего уже не держит. Да и кроме Пашки, сына Настенькиного, у меня тут никого нет. Его я бросить не могу. Прикипел сердцем к мальцу. Да и он меня тятей кличет. Так что поедем с ним в Царское село вместе, как потеплеет. Всю обратную дорогу мне было грустно. Пусть я плохо знал Настасью, но её смерть внезапно навеяла мысли о том, как же страшно потерять любимого человека навсегда. Я представил, что больше никогда не увижу Гришку, что его просто не станет на этом свете, и моё сердце сжалось от боли. Ночью мне не спалось. Долго проворочавшись на кровати и, наконец, не выдержав изматывающей бессонницы, я встал, уселся за стол и достал из ящика тетрадь. Тяжёлые мысли о любви и смерти не подарили мне вдохновения. Я начал просто листать страницы, разглядывая собственные рисунки. Воспоминания поглотили меня, вгоняя в сон и перетасовывая фантазии с реальностью. Я увидел Гришку на гнедом рысаке. Обнажённого и мокрого, словно только что вышедшего из воды. Его стройное тело было словно высечено из мрамора, а в огненных волосах бились лучи восходящего солнца. Мой сон прервал стук в дверь. Очнувшись, я подумал, что это Женечка пришёл ко мне развлечься. Спросонья я даже не вспомнил, что он остался в Ораниенбауме и никак не может прийти ко мне в спальню. С недовольным лицом я распахнул дверь и уже хотел было промычать что-то сердитое, но в изумлении замер на месте. Передо мной стоял Гришка Бессонов. Напряжённый и серьёзный.