Последний танец

На следующий день, после обеда, Раду отпустил прислугу, оставив лишь четырёх избранных. Это были банщик, два дворовых юноши и страшного вида баба, которая оказалась поварихой. Им Раду доверял и щедро платил за молчание. Поскольку купальни, такой, как в Греции, в усадьбе не было, ассамблею решено было проводить в огромной бане. Оформлять праздник взялась вся компания, для чего в предбанник снесли простыни и лавки со всего дома. Вместо виноградной лозы стены украсили еловыми ветками. Посреди комнаты расставили длинные низкие столы, а лавки укрыли простынями. – Барин, ещё веток ташшить ли? – громогласно спросил широкоплечий бородатый банщик, впуская в тёплый предбанник мороз с улицы. – Тащи, Емеля, – махнул рукой Раду, расставляя столы, – вон та стена ещё пустая. Поручик, – окликнул он Коленьку, – ты гвозди-то глубже вбивай. А то, неровён час, нам эти ветки на головы попадают. – Не учи вбивать, – весело подмигивал Коленька, – глубже меня этого никто не делает. Женечка и Савушка покрывали лавки простынями и весело переговаривались, а Лариоша таскал с кухни блюда с фруктами и овощами, головки сыра, и в конце принёс целого зажаренного поросёнка. Но из всех собравшихся меня больше всего привлекал именно поручик. Под тонкой тканью его рубахи перекатывались крепкие мышцы, что крайне возбуждало, а рыжие волосы манили, как солнечные лучи. – Ты бы так откровенно на Коленьку-то не пялился, – шепнул мне Женечка, проходя мимо с ворохом простыней, – у нас тут правило есть. Никого не выделять и быть ласковым со всеми. Я ещё вчера заметил, как ты разомлел, когда поручик приехал. Или вспомнился тебе кто важный? Я мотнул головой в ответ и быстро пошёл помогать Лариоше расставлять на столах еду. Начало ассамблеи было больше похоже на дружеский ужин. Члены странного братства мирно беседовали, попивая вино и закусывая. Все были завёрнуты в туники из простыней, и по договорённости никакой одежды на нас больше не было. – По-моему, господа, – заметил Коленька, – вы какие-то скованные. Не помогает, видать, винцо. Есть у меня порошок один. Он нам всем настроеньице и поднимет, – с этими словами он сунул руку в складки туники и достал оттуда склянку. – Шпанская мушка и ещё немного всякого, – подмигнул поручик, высыпая порошок в бутылку. – А мы не отравимся? – насторожился Савушка. – А то ты, может, яду нам какого подсыпал. – А я, Савелий, не по мёртвым, я по живым, – громко хохотнул поручик. – И желательно, чтобы эти живые были до любви охочи. А вот ты больше мертвяка мне напоминаешь. Бледнющий и мрачный, словно только из могилы поднялся. – Не ссорьтесь, – улыбнулся друзьям Раду. – Мы, помнится, уже веселились под шпанской мушкой. Её нам Леон привозил. Помнишь, Женечка, учителя-француза? – А как же не помнить, – снова засмеялся поручик. – Ох и шум подняла тогда баронесса Преображенская! Грозилась нас всех в тюрьме сгноить, пока в усмерть пьяного Женечку с того француза не сняла. Помнишь, как ты орал, что в тебе его член остался, пока она тебя пыталась в одежды нарядить и домой увезти, – подмигнул он Женечке. – Да уж… – вздохнул Лариоша. – Я тогда испугался скандала и в шкафу спрятался. Побоялся, что баронесса всё моей сестрице доложит. – А я думал, что на том все наши праздники и закончатся, – улыбнулся Раду и, налив себе вина, поднял бокал. – У меня созрел тост! Чтобы наше веселье никогда не кончалось! Все дружно последовали его примеру, и бутылка со шпанской мушкой тут же опустела. Я всё сидел и смотрел на мутноватую жидкость в своём бокале, не решаясь её испробовать. – Ну же… – рядом со мной присел рыжеволосый поручик и, положив руку на дно бокала, начал подталкивать его к моим губам. – Разве твоя душа не хочет праздника и любви? Это можно назвать эликсиром счастья. От него ты забудешь все свои беды. Он подвинулся ближе и обнял меня за плечи, отчего я совсем размяк и смирился. Я залпом осушил бокал и поставил его на низкий столик под радостные выкрики своих новых друзей. Поначалу ничего не происходило. Я настороженно прислушивался к своему организму, но кроме тёплой волны по всему телу от вина ничего не ощутил. Через полчаса мне показалось, что звуки вокруг стали громче. Свет свечей больно бил по глазам и чтобы от него избавиться, я даже задул пару свечек в ближайшем канделябре. Я очутился в каком-то ином мире. Меня окружали греческие боги, веселящиеся на Олимпе. Нагой черноволосый Гефест мерно покачивал бёдрами, оседлав бородатого Зевса. Бледный и худой Аид стоял на коленях перед юным белокурым Эротом и, приподняв его тунику, губами ласкал его член. А рядом со мной сидел сам прекрасный Арес и его рука оглаживала мою грудь и живот. Я не помню, как оказался голым и распятым на лавке. Меж моих раздвинутых ног громко пыхтел Лариоша, удовлетворяющий свою похоть. Потом, сидя на полу в бесстыдной собачьей позе, я громко стенал, когда моим задом овладел Раду. В то же время Женечка, грубо прихватив за волосы, тыкался мне в губы своим членом. Затем меня долго и мокро облизывал Савушка, наяривая свой член и, оросив мне ноги своим семенем, слизал его до последней капли. Передо мной оказалась голая попка Женечки, и я пытался доставить ему удовольствие, чувствуя, что мой зад тоже кем-то наполнен. Перед глазами двигались картинки, словно всё это происходило не со мной. Словно я смотрел бредовый сон, который взрывал мою голову. Сквозь странный красноватый туман я видел людей, слышал их голоса, но самого меня там не было. Только очутившись рядом с поручиком и усевшись на его член, я начал приходить в себя. Я бился на нём, путаясь пальцами в рыжих волосах и чувствуя, как при каждом движении из меня выливается чужое семя и грязно чавкает под задом.