Последний танец

От неожиданности я отступил назад, открывая Гришке путь в комнату. – Не волнуйся. Скандала не учиню, – сказал он, проходя вперёд. – Я проститься с тобой пришёл. Не подумай, что сдался. Просто понял, что так будет лучше для тебя. Зачем ворошить прошлое, когда тебя ждёт прекрасное будущее. Я рад, что ты выбрал в жёны Катюшу Преображенскую. Я её сызмальства знаю. Достойная девица, да и тебе подходит. Наивная немного, но это с возрастом пройдёт. Так что, Ёжик, не поминай меня лихом и счастья тебе, – он поднял на меня глаза, полные тоски и добавил, разворачиваясь к двери: – А я назад к жене постылой не вернусь. Завтра же попрошусь у Петра Фёдоровича в действующую армию. Авось, он не откажет мне в последней просьбе. Я потихоньку опомнился и до меня медленно начали доходить слова Гришки. Недавняя страшная фантазия о том, что я могу потерять его навсегда, становилась явью. Моя любовь от осознания этого вздрогнула и рванула из меня, словно снаряд из пушки. Я подбежал к Гришке, развернул его к себе и начал бить по лицу, крича, что не могу его потерять. Захлёбываясь своими чувствами, я пытался сказать, чтобы он не смел убивать себя ради моего призрачного счастья, а чтобы жил ради моей любви. Я целовал его красное от пощёчин лицо и шептал, что не смогу жить без него. Что мне не нужен никто боле, и что я никуда его не отпущу. И снова бил по щекам, в отчаянии пытаясь отговорить его от необдуманного поступка. Конечно, слов не было, а было лишь нечленораздельное мычание. Но я точно знал, что Гришка меня понимает. Обессилев от истерики, я упал перед ним на колени и, закрыв лицо руками, заплакал. – Родной… – Гришка присел на колени рядом и, отодвинув мои руки, обнял и прижал к себе. – Измучился-то как… душа в кровь измотана. А всё из-за глупости моей. Эх, ёжик… ни головы не… Я не дал ему договорить. Не открывая залитых слезами глаз, я наощупь нашёл его губы и запечатал их поцелуем, чтобы он не сказал чего-нибудь лишнего. Это был тот самый поцелуй, по которому так истосковалась моя душа. Только он мог быть таким щемящим и нестерпимо нежным. Ни горячие и страстные поцелуи Джакомо, ни приторно-сладкие Женечкины не могли сравниться с ним. Именно этим поцелуем я бредил одинокими ночами. Именно его я ждал в попытках найти новую любовь. Только мой Гришка мог целовать с такой проникновенностью. Меня быстро охватила страсть, и я начал рвать пуговицы на его рубахе и тянуть в омут перин. Кровать тяжело скрипела от тяжести наших тел, а несчастная подушка в миг блаженства треснула по шву в моих руках. С каждым толчком из неё вылетал пух и, словно снег, осыпал пол моей комнаты. Я задыхался от страсти и прижимал к себе Гришку так, словно он мог сию минуту исчезнуть. – Ослабь хватку-то, – Гришка приостановился, отплёвываясь от пуха, – а то я словно в медвежьих лапах. Я улыбнулся ему и, вытерев мокрый лоб, громко чихнул, чем вызвал у Бессонова приступ смеха. Останки несчастной подушки мы отложили в сторону и, наскоро убрав её содержимое, снова устроились на кровати. Мы рассказывали друг другу о том, как жили эти годы, о чём думали и о чём мечтали, а потом снова падали в омут страсти и бились в её сладких волнах, не в силах из них выбраться. Угомонились мы лишь под утро. Гришка собрал с пола свою одежду и, стряхнув с неё остатки пуха, стал одеваться. – Я уеду ненадолго, – сказал он, не оборачиваясь. От этих слов я вздрогнул и снова кинулся к нему на шею. – Да ты дослушай, – ласково отвёл мои руки Бессонов. – Пётр Фёдорович опять до смотров дорвался. Сказал, что хочет проверить боеготовность лейб-гвардии самолично. Так что меня с неделю не будет. Но когда вернусь, хочу, чтобы ты меня ждал, как и раньше! Главное, не накрути себе чего опять, – и он поднялся с кровати, натягивая на себя штаны. Когда за Гришкой закрылась дверь, я откинулся на перину и блаженно улыбнулся. Сколько же мы времени потратили на пустые разговоры, обиды и непонимание? Сколько нужных слов не сказали друг другу? Сколько недолюбили? А всё моя гордость и Гришкина глупость! Ничего… теперь у нас впереди целая жизнь и мы всё наверстаем! Я оглядел глазами комнату, освещённую первыми лучами солнца, и заметил на столе тетрадь в коричневом кожаном переплёте. Подарок моего незабвенного учителя стал для меня хранилищем любви. Воспоминания о каждом её мгновении застыли на пожелтевших листах, не давая о ней забыть. Замочек на тетради давно сломался, а ключик потерялся во времени, но эти воспоминания стоило беречь от чужих глаз, поэтому я решил снова убрать тетрадь в ящик стола. Держа её в руках, я вдруг вспомнил о моей попытке подменить любовь больной привязанностью. Быстро найдя нужные листы, где был изображён Женечка, я вырвал их и, скрутив в трубочку, поднёс к догорающей свече. Выбросив золу в отхожее ведро, я вернулся к кровати и, ничком упав в её объятья, забылся глубоким и крепким сном. После обеда меня позвала к себе Фикхен. Она передала в руки няньки тихо попискивающую дочь со словами: – Унеси Аннушку, Софья. Ей кормиться пора, – и, дождавшись, когда за женщиной закроется дверь, начала нервно ходить по комнате, размахивая полами широкого халата, как крыльями. – Я этого Бессонова больше всех на свете ненавижу, – говорила она, останавливаясь и топая ножкой. – Только мой муженёк с отдыху вернулся, только я в себя пришла после родов, готовая налаживать с ним отношения, так нет! Этот бес рыжий его в полки потянул. На смотры. Ну, ничего… Скоро и Бессонову смотры учинят. Я с неделю назад депешу отправила его тестюшке – купцу Суржикову. Написала, что хочу его и дочку евоную Антонину императрице представить. Вот они скоро во дворец явятся, я их Елизавете Петровне представлю, да и отправлю восвояси. Но с условием, чтоб они Гришку с собой забрали. А куда он денется-то? Антонина Геннадьевна – его законная супружница! Меня словно ударило молнией. Законная жена! Как я мог забыть про сей важный факт? Бессонов всё ещё был женат и обязан проявлять уважение к супруге. Я вернулся в комнату в мрачных мыслях и уселся возле окна писать пейзаж, чтобы успокоить нервы и заодно выполнить задание Висконти. Работа не шла, и я лишь испортил несколько листов в этюднике. Я никак не мог избавиться от мыслей о жене Гришки. Помнится, говорили, что характер у неё не ангельский и внешность неприятная. А вдруг людская молва просто от зависти очернила женщину, а на деле она вовсе не такая? А вдруг Гришке было хорошо с ней в постели, ведь до меня у него были девицы и он имел с ними близкие отношения. Ревность тонким кнутом подстегнула моё воображение, и у меня перед глазами вспыхнула картина, где Гришка страстно лобызает милую пастушку из какой-то дурной оперы. Махнув рукой, чтобы прогнать неприятное видение, я попытался взять себя в руки. Гришка вчера не врал мне. Он действительно был готов идти на войну, лишь бы не возвращаться к жене. И что он меня любит больше жизни, я тоже был уверен. Уста могут соврать, а вот в глазах правды не утаишь. А его глаза пылали любовью. Успокоив себя, я решил не бесноваться раньше времени и начал собираться в театр, куда меня позвала Фикхен посмотреть новую итальянскую оперу.