Последний танец

Через несколько дней после праздника я отпросился у Фикхен в город, чтобы увидеться с Сашкой. В нашу последнюю встречу он пообещался показать меня аглицкому лекарю, который приехал в их больницу. Накануне я получил от друга письмо, в котором он сообщал, что господин Уилсон согласился принять меня, так как пишет трактат как раз на тему немоты. Я нарочно нарядился просто, дабы, гуляя по городу, не выделяться среди простого люда и, заплатив извозчику, прыгнул в сани. Господин Уилсон оказался высокий худым мужчиной лет сорока, с длинным птичьим носом и тонкими струнками губ. На его голове красовался модный белый парик с буклями, а сюртук украшали большие медные пуговицы с гравировкой. По-русски Уилсон практически не говорил, а его французский был настолько плох, что я едва мог его понять. Поэтому мы сговорились общаться на итальянском, который он знал в совершенстве. – Я семь лет работал в одном из римских госпиталей, поэтому хорошо знаю этот язык. А вот зачем вы выучили непопулярный в России итальянский, для меня загадка, – сказал он, улыбнувшись. Я взял лист бумаги и написал, что изучал язык самостоятельно, и что у меня есть друг-итальянец, с которым я веду переписку. Потом я рассказал ему про метод, который мне посоветовал Джакомо, и Уилсон очень заинтересовался им. – Этот способ мне мало знаком, но очень интересен, – сказал он, присаживаясь напротив меня. – Я слышал, что тибетские монахи так лечат заикание. Но это всего лишь слухи. От вас мне нужны подробности онемения, затем я вас осмотрю и в завершение проведу некоторые опыты. Только тогда я смогу вынести свой вердикт. Я рассказал ему причину, по которой онемел в детстве, и он долго заглядывал мне в рот, прося издавать различные звуки. Потом отошёл на несколько шагов от меня и, отвернувшись, принялся тихо произносить слова. Услышанное я должен был записать на бумаге и показать ему. Закончив, он снова сел напротив меня и уверенно сказал: – Я не вижу отклонений ни в вашей гортани, ни в ушах, так что, по моим догадкам, говорить вы можете. Просто не хотите… – я поднял брови и возмущённо посмотрел на него. – Не удивляйтесь, мой друг, – продолжил он, – вы это делаете неосознанно. Эти упражнения с пением не повредят, но в том, что они помогут, я не уверен. Есть одна русская поговорка. Звучит она эм-м-м… – он напряжённо сдвинул брови и произнёс на ломаном русском: – Клин клинем выбьевают. Так, кажется. Так вот, я думаю, что толчком к возвращению речи может послужить сильный испуг или шок. Но я не смогу вам в этом помочь. Я же не зверь какой, чтобы вас пугать. Вообще, ваш случай никак не относится к моим изысканиям. Душа человека пока не изучена, а ваша болезнь скорее душевная, нежели физическая. На улице меня уже ждал Сашка. Мы решили немного побродить по городу и поболтать. За дружеской беседой и в воспоминаниях о детстве время пролетело незаметно. Обратно во дворец я возвращался уже по темноте и когда выходил из саней, меня чуть не сбили другие сани, подъезжающие к воротам. – Куда прёшься! Ослеп, что ли? – грубо окликнул меня возница, приняв за простолюдина. Я не мог ему ответить, поэтому быстро вошёл в ворота и остановился в темноте парка, чтобы запахнуть ворот и поглубже натянуть шапку. – Тятя, ну чего вы там копаетесь? – услышал я грубый женский голос за спиной. – Тонечка, душа моя, – ответил низкий мужской, – дык штормит меня с устатку. – А не надо было водку всю дорогу жрать, – резко одёрнула его женщина и недовольно добавила: – Не могли фонари поярче зажечь! У нас в имении дорога в отхожее место и то ярче освещена. Баулы-то берите! Чего встали? Или мне самой вещи в покои ташшить? – Так это спасибо муженьку скажи, – пыхтел в темноте мужчина. – Мог бы и встретить любимую женушку. – Дык он и не знаить, что мы едем, – ответила Тонечка. – Нас Катерина Ляксевна пригласила. А Гришке я нарочно ничего не писала, чтоб сюприз сделать! Я замер. Из темноты на свет вышла крупная женщина в пуховой шали, лисьей шубе и валенках. Её лицо я плохо разглядел в полумраке парка и заметил лишь густые чёрные брови, сросшиеся на переносице. За ней, пошатываясь, шагал коренастый мужичок, который, тяжело пыхтя и тихо матерясь под нос, тащил огромные баулы. – Эй, малец! – гаркнула мне Тонечка. – Подь-ка сюды, да помоги вешши во дворец несть. Нас сама великая княгиня Катерина Ляксевна ждёт. Мне было очень интересно разглядеть эту парочку получше, ибо я сразу понял, что передо мной моя соперница – Антонина Суржикова с отцом. Я поклонился женщине и, перехватив из рук её отца пару баулов, пошёл вперед, показывая дорогу. – Ох, и обрадуется мне Гришка, – говорила отцу Тонечка, похрустывая валенками по свежему снегу, – ох, и облобызаю я его горячие уста! Он, верно, стосковался по моей любви да ласке. Её отец, видимо, не очень любил своего зятя и не был настроен на радостный прием. Он перекинул оставшиеся баулы на другое плечо и недовольно пробормотал: – Гришка твой – бабник знатный. Небось, нашёл в замке какую профурсетку, да и думать о тебе забыл. Нежится с ней на пуховых перинах, да ножки ейные целует. Представив Гришку, целующего мне ноги, я прыснул со смеху и тут же получил довольно крепкую затрещину, отчего выронил из рук один баул и потерял на дороге шапку. Я не стал лезть на рожон и решил доиграть свою роль до конца. Донеся до дворцового крыльца вещи, я открыл перед гостями дверь и пропустил их вперёд себя. – Ёшик! Дорогой! Что ты так долго? – наверху высокой лестницы стояла Фикхен с книгой в руках и радостно улыбалась мне. – А шапку где потерял? Негоже в такой холод без шапки ходить, простудишься. А это кто с тобой? Неужто Геннадий Алексеевич Суржиков с дочерью? Вот, Ёшик, знакомься. Купец первой гильдии Геннадий Алексеевич и его дочь Антонина Геннадьевна. Жена друга и соратника моего мужа Григория Васильевича Бессонова. А это камер-юнкер моего двора Никита Андреевич Межуев. Мой крестник и близкий друг. Слова Фикхен произвели настоящий фурор на гостей. Купец кинул на пол свою ношу и, вытерев руки о свою грудь, начал усердно кланяться, тараторя, как рад со мной свести знакомство. Тонечка тут же преобразилась, и её лицо из злого и недовольного стало сальным и скользким. – Ах, как приятно, – промурлыкала она, протягивая мне свою руку для поцелуя, – такой галантный вьюноша! – И, наклонившись к моему уху, добавила: – Вы уж не гневайтесь и не говорите цесаревне про оплеуху. А я вам за то червонцев золотых отсыплю, сколько скажете. Я раскланялся перед Фикхен и гостями и, показав руками, что очень устал, быстро пошёл по коридорам в свою комнату. Мне этот спектакль был больше неинтересен. Я увидел всё, что хотел. Ревновать к этой неотёсанной купчихе Гришку не стоило. Но сердце сжималось от одной только мысли, что Бессонову приходилось делить постель с этой грубой бабищей. Подойдя к своей двери, я увидел полоску света, бьющую из-под неё. Сначала я испугался. Уж не вор ли забрался ко мне в покои? Но подумав, успокоил себя тем, что брать у меня совсем нечего. Потом меня посетила светлая мысль, что это может быть Гришка и я, толкнув дверь, радостный и счастливый влетел в комнату.