Последний танец

Но радостная улыбка быстро сползла с моего лица. В кресле, закинув ногу на ногу, сидел Женечка. В свете дрожащей свечи его лицо казалось не просто злым, а демоническим. Его глаза были сужены, губы сдвинуты в тонкую полоску, а вихры волос больше походили на маленькие рожки. Я понял, что меня ждёт очень неприятный разговор, к которому я сейчас не был готов. Взяв себя в руки, я прошёл в комнату и, встав перед Женечкой, решительно посмотрел в его глаза. – Ну, здравствуй, мой любезный Никитушка, – усмехнулся юноша. – Как вижу, ты не особо рад меня видеть. А между прочим, мне пришлось долго уговаривать батюшку поехать сюда и врать, что соскучился по матушке и сестрице. Я постоянно рисковал ради тебя и что же я получил? – Женечка поднялся и прошёлся по комнате. – Оказывается, ты отказался венчаться с Катериной, а стало быть, не захотел быть со мной. А я уж размечтался, как мы будем кутить да безобразить, когда ты женишься на Катьке. Маман просто бредила вашим браком, и я уверен, что она бы меня с тобой отпускала куда угодно. Но ещё больнее было узнать, что ты просто пользовался мною. Моей привязанностью к тебе. Я оказался заменой. Вот ему… – и мне под ноги полетела тетрадка в коричневом переплёте. – Бессонов… Всё это время ты бредил им. И что мне теперь остаётся? Моя тюрьма? А ты будешь любить и наслаждаться жизнью? – лицо Женечки перекосила злая улыбка. – Ну уж нет! Я это так не оставлю! Не быть тебе счастливым, Никитушка! Уж я об этом позабочусь! – и с этими словами Женечка вышел из моей комнаты, громко хлопнув дверью. Тетрадь! Это была первая мысль, пришедшая в мою голову после его ухода. Как я мог оставить её на столе? Вчера ввечеру я снова рисовал Гришку и забыл убрать её в ящик. Какая неосторожность с моей стороны! И эта угроза Женечки, что он не даст мне счастливой жизни… Что он может сделать? Растреплет всем, чем мы с ним занимались у меня в комнате и в поместье Раду? Глупо… Ведь тогда все узнают и о его распутстве. Расскажет о нашей с ним связи Бессонову? Но тут я опередил его, исповедавшись Гришке. К счастью, Женечка не догадался, что наша с Гришкой любовь взаимна и решил, что я страдаю от неразделённого чувства. Мысль о том, что Гришке не грозит разоблачение, меня успокоила. Я убрал тетрадку в ящик стола и, раздевшись, лёг в кровать. Всю ночь я ворочался, прокручивая в голове угрозы Женечки, а наутро, невыспавшийся и разбитый, поехал в город, чтобы помочь Сашке собраться и отправить его в Царское село. Обратно я вернулся только к вечеру. В коридорах дворца меня перехватил лакей и передал приказ Фикхен явиться в столовую на ужин. Я не любил эти общие трапезы. Они означали, что мне придётся слушать солдатский юмор цесаревича и любезничать с фрейлинами. Но всё оказалось намного хуже. В столовую я пришёл самым последним. За столом уже сидели три фрейлины, Фикхен, великий князь и два его сподвижника, одним из которых был Гришка Бессонов. Увидев его, я весь вспыхнул и прикрыл лицо платком, сделав вид, что кашляю. – Уж не приболел ли ты, милый? – забеспокоилась Фикхен. Я мотнул головой и уселся на своё место в ожидании разрешения приступить к трапезе. Но отчего-то цесаревич медлил с этим. Я снова бросил взгляд на Гришку и заметил, что он нервничает. – Мы кого-то ждём? – тихо шепнула одна из фрейлин другой, скосив глаза на пустые, сервированные приборами, места за столом. – Ждём гостей, – ответила ей та, – они вчера прибыли во дворец. – Это кто ж такие? – спросила третья фрейлина. – Так жена Бессонова с отцом, – ответила ей вторая. – Они теперь, благодаря женитьбе, люди не токмо богатые, а ещё и знатные. Княгиня Бессонова… Это вам уже не купеческая дочка Тонька Суржикова. В этот момент двери столовой открылись, и в столовую вошла Тонечка в дорогом платье, украшенном жемчугами. На её голове красовался чёрный парик, увешанный золотыми цепочками и капельками лунного камня. За ней следом, пыхтя и покряхтывая, шёл Геннадий Суржиков, принаряженный в дорогой камзол, который крепко стягивал его огромный живот. На его ногах были бархатные туфли, а на голове чуть набекрень был надет белый парик с буклями. Купцу было явно неудобно в тяжёлых и узких нарядах, а вот Тонечка во всём этом блеске и лоске чувствовала себя совершенно свободно. Сказать честно, вчера вечером я слишком предвзято оценил её «девичью красу». В нарядном платье и парике она смотрелась вполне неплохо. Её можно было бы даже назвать красивой, если бы не эти сросшиеся на переносице брови и деревенские манеры. Было в них что-то то ли от доброй лошади, то ли от породистой коровы. – Григорий Васильевич, – мило улыбнулась Бессонову цесаревна, – усадите наших гостей подле себя и поухаживайте за ними. Вы ведь впервые при дворе, милая? – обратилась она к Антонине. – Да, ваша светлость, – кротко кивнула ей Тонечка. – Григорий Васильевич держит меня в чёрном теле и по дворцам да балам не возит. – Видать, боится, что уведут такую красоту, – совершенно серьёзно добавил купец. – У меня дочка дома воспитывалась, с мамками да няньками. Я ей нанимал и танцоров всяких, и даже французского лакея к ней приставил, чтоб языки иноземные знала. Гувернантка с ней политесы всякие учила. А Григорий Василич вот не захотел её с собой во дворец брать. – Я служу цесаревичу, – ответил Гришка, недовольно играя желваками, – а Антонине Геннадьевне было бы скучно тут одной находиться. Мы же с Петром Фёдоровичем постоянно в разъездах. То на смотрах, то на манёврах. Редко при дворе бываем. – Ну, придётся тебе теперь, Григорий Васильевич, остепениться и больше времени с женой проводить, а не на коне по полям скакать, – учтиво улыбнулась цесаревна. – Погоди-ка, Катерина Алексеевна, – нахмурился цесаревич. – У нас дела, а ты мою правую руку, моего друга-сотоварища к бабьей юбке привязать хочешь? – Петенька, – Фикхен бросила на цесаревича игривый взгляд, – так и ты мог бы больше времени с законной супругой проводить, нежели с правой-то рукой. За столом воцарилась тишина, прерываемая лишь цоканьем приборов. Я тоже напрягся. Фикхен ходила по лезвию бритвы, позволяя себе такие фривольные высказывания в адрес цесаревича, да ещё при его же подданных. Пётр Фёдорович с минуту посидел в задумчивости, переваривая слова жены, и внезапно разразился громким смехом, заставив присутствующих вздрогнуть от неожиданности. – А ты, Катерина Алексеевна, остра на язычок, – хохотал цесаревич, стуча рукой по столу. – Это ж надо было такой каламбур придумать! Правая рука! Ах-ха-ха-ха!!! Напряжение за столом спало. Фрейлины выдохнули и тихо захихикали, прикрывая лица веерами. Приближённый цесаревича тоже громко засмеялся, поддерживая своего хозяина. Только я и Гришка остались сидеть без улыбки, да ещё купец Суржиков и Антонина Бессонова продолжали громко чавкать и стучать вилками по своим тарелкам. К счастью, ужин быстро закончился и я, откланявшись, ретировался в свою комнату в надежде на скорую встречу с Гришкой. Но увы… эту ночь, так же как и следующую, я провёл один. В один из дней, утром, в коридорах дворца я встретил Катюшу Преображенскую. Она была расстроена и взволнована. Я не мог оставить её в таком состоянии, поэтому, взяв за руку, отвёл в один из залов для приёмов. Усадив девушку в кресло и устроившись напротив неё, я показал своим видом, что готов её выслушать. – С братцем опять оказия вышла, – вздохнула она. – Два дня назад он пропал. Сбежал снова неизвестно куда. Батюшка с матушкой все ноги сбили, чтобы его найти, даже к дружку его в поместье наведались. А нашли Женечку в грязном притоне, тут, в Петербурге. Мне батюшка с матушкой всей правды не рассказали, и я не знаю, что там было. Я на пальцах спросил, что же сейчас с её братцем, на что девушка ответила: – Батюшка его в наше имение под Петербургом увёз, под домашний арест. А я вот за всех беспокоюсь. Мне и матушку с батюшкой жалко, что Женечка таким строптивым вырос. А ещё жальче мне братца. Он ведь умный и талантливый, а отчего так чудит, просто ума не приложу!