Последний танец

Гришка пришёл через несколько дней, разбудив меня ночью стуком в дверь. Я проснулся и, вскочив с кровати, кинулся открывать и тут же очутился в его крепких объятиях. – Скажи, что между нами всё по-прежнему, – зашептал он, целуя меня в макушку. Я отстранился от него и с улыбкой кивнул. – А я так спужался, когда ты на ужин пришёл. Решил, что ты из-за Антонины опять меня прогонишь. – Я взял его за руку и потянул к кровати. Гришка упал на неё навзничь и, закинув руки за голову, начал рассказывать: – Замучила она меня, ни на шаг от себя не отпускает. Дорвалась до роскоши, вот и таскает цельными днями то по мастерским швейным, то по ювелирным лавкам. Лучше б я с Петром Фёдоровичем по полкам ездил, да смотры учинял. Я достал из ящика чернёную доску, мелок и сел рядом с Гришкой на кровати. Он приподнял голову и искоса взглянул на меня. – Допрос мне станешь учинять? – И, вздохнув, добавил: – А знаешь, об чём я все эти годы вспоминал, когда особо плохо было? «Об чём же?» – написал я. – Я вспоминал берег пруда, – Гришка снова откинулся назад и чуть прикрыл глаза. – Шум воды, шелест листьев на ивах, кваканье лягушек. Вспоминал огромное чёрное небо, усыпанное звёздами, и чувствовал на своём плече твоё дыхание, – продолжил он, приподнимаясь на локтях и беря меня за руку. – Я бы отдал всю свою жизнь, чтобы навсегда остаться с тобой на том берегу, в листьях плакучей ивы. Только… нет такой ивы, которая скрыла бы нас от людских взглядов… Моё сердце сжалось от грусти и боли. Гришка был прав. Нам некуда было бежать и наши обязательства перед светлейшими сковывали нас тяжёлыми цепями. Словно услышав мои мысли, Гришка сел на край кровати и, обняв меня за плечи, снова заговорил. – Мы с тобой любимые игрушки своих хозяев. Они будут забавляться с нами, пока не найдут новые. Но даже тогда они не отпустят нас и придумают другое применение. Мне захотелось хоть немного утешить Гришку. «Посмотри вокруг, – написал я на доске. – Мы сейчас и есть на берегу пруда! Видишь небо? Оно словно сито, через которое горит свеча, – я поднял палец к потолку. – А какие запахи? Чувствуешь, как тянет тиной с пруда? – я втянул носом воздух. – А трава… ты только потрогай, какая она мягкая!» – я погладил рукой простынь и лёг на кровать. – Слышишь? – Гришка насторожился и приложил руку к уху. – Это выпь? Нет… Филин! – он улёгся рядом со мной и уставился в потолок. Я провёл пальцем по его лбу, потом очертил нос. Когда мой палец коснулся его губ, Гришка взял мою руку и поцеловал ладонь. – Кукушка… Слышишь? – Гришка вздохнул. – Кукушка-кукушка, сколько нам вместе быть осталось? – он обернулся ко мне и предложил: – Давай послушаем, что нам пернатая ведунья скажет? Раз… Два… Три… – но я не дал ему досчитать, накрыв его губы своим поцелуем. Время неумолимо летело вперёд, и вот уже за холодным и мрачным декабрём пришёл морозный и солнечный февраль. Мы с Гришкой продолжали прятаться в нашем убежище, называя мою комнату «берегом». Нежились в мягкой траве простыней, считали звёзды, вспыхивающие на потолке, и слушали лягушачьи концерты. А за дверями бурлила совсем иная жизнь. Весёлая, раздольная, с балами и праздниками, с поездками в оперу и музыкальными вечерами. Фикхен повеселела и занялась устройством своей семейной жизни. Она самолично вызвалась сопровождать мужа, когда тот собрался присутствовать у преображенцев на смотре. Для этой поездки Фикхен надела платье в виде форменного сюртука, а к пышному парику прикрепила маленькую кирасирскую шапочку с пером. Про Женечку ничего слышно не было, а вот с Катюшей мы продолжали общаться и иногда вместе совершали прогулки по парку или по коридорам дворца. Беда случилась, когда её никто не ждал. После недолгой болезни умерла маленькая Аннушка, и дворец тут же погрузился в траур. Я каждый день приходил в покои Фикхен и часами сидел у её кровати, сжимая холодную безжизненную руку своей цесаревны. Она встречала меня нечёсаной, не прибранной и целыми днями лежала, уставившись в потолок. Иногда она выходила из оцепенения и начинала причитать, что была плохой матерью для Аннушки. Что ребёнок почувствовал себя ненужным, потому и ушёл. Что Елизавета Петровна снова забрала её дитя и из-за этого она проводила с дочкой слишком мало времени. Каждое такое пробуждение заканчивалось рыданиями о том, что дети не должны умирать раньше родителей. Моё сердце рвалось на части от жалости. Мне было жаль маленькую Аннушку, которая так и не узнала жизни, жалел я и Фикхен, потерявшую самое дорогое на свете. Но я не разделял волнений Елизаветы Петровны, которая тоже каждый день приходила навестить великую княжну. – Ох, и волнуюсь я за Катюшу, – качала она головой, когда после очередной истерики Фикхен забывалась тяжёлым сном. – Как бы она так совсем с ума не сошла от горя. Я лишь качал головой и мычал, пытаясь донести до императрицы, что Фикхен сильная и справится с горем. И в результате оказался прав. Солнечным утром в конце марта я зашёл к Фикхен и застал её при полном параде. Она сидела возле зеркала, а подле неё порхала прислуга, накладывая на её всё ещё бледные щёки румяна. – Я решилась на променад, – сказала цесаревна, завидев меня, – почти полмесяца воздухом не дышала. Что ты так удивлённо смотришь на меня, Ёшик? Думаешь, что я позабыла о своей печали? Нет, милый… И никогда не забуду. Но надо жить дальше, а Аннушка навсегда останется в моём сердце. Мы прогуливались с ней в парке, и она рассказывала о своих планах на ближайшее время. После я сопроводил цесаревну на обед, а сам отправился в город по её поручениям. По возвращению, идя по коридорам дворца, я встретил взволнованную Катюшу. – Это просто ужасно, – ответила на мой немой вопрос девушка. – Женечка снова сбежал. Несколько месяцев назад он изъявил желание продолжить своё обучение. Батюшка и нанял ему гувернёра-англичанина из разорившихся дворян с прекрасным образованием и рекомендациями. С этим англичанином и снюхался наш Женечка. Слуги поговаривают, что тот гувернёр дурные травы курить любил и часто ходил по дому, как не в себе. Женечка убёг, прихватив с собой наши с матушкой украшения да батюшкину шкатулку с деньгами. Я мог только посочувствовать горю Катюши, но в глубине души облегчённо вздохнул. Женечка был взбалмошным и капризным ребёнком, способным любить только себя, а от такого можно было ожидать чего угодно. Идя в свою комнату, я улыбался первым тёплым солнечным лучам, пробивающимся в окна дворца, и чуть пританцовывал, слыша из бального зала чьё-то музицирование. Дверь в мою комнату оказалась не заперта. Я толкнул её и замер на пороге. Всё было перевёрнуто вверх дном, кругом валялись перья из разодранной перины, занавески были сорваны, а ящик стола вместе со всем содержимым валялся на полу. – Никита Андреевич, – услышал я голос лакея за спиной, – Екатерина Алексеевна вас к себе требуют. Я ринулся по коридору к покоям Фикхен с твёрдым намерением рассказать о воре, который пробрался в мою комнату и что-то там искал, но войдя к ней, забыл о своих проблемах. Фикхен стояла посреди комнаты с красным от гнева лицом и с презрением смотрела на меня. В растерянности я остановился на пороге, не понимая, что происходит. – Это твоё? – спросила она, кидая на стол перед собой тетрадку в кожаном переплёте. Внутри у меня всё похолодело, а на лбу выступили капельки пота. – Удивлён? Не знаешь, как твои рисунки у меня оказались? Я нашла это у себя под дверью, когда пришла с обеда. Так вот отчего ты не захотел жениться на Преображенской? Вот почему ты ни разу не был замечен в амурных связях? Это всё из-за него? Из-за Бессонова? – она брезгливо тыкнула в тетрадь пальцем. – Не тот ты предмет для своих извращённых фантазий выбрал, – усмехнулась Фикхен. – Гришка тебе не по зубам оказался, вот ты и выплеснул всё на бумагу. Господи! Мне мерзко и противно думать, что ты делал, глядя на эти картинки. Чего я ещё не знаю о тебе, Ёшик? – она подошла вплотную и внимательно посмотрела в мои глаза. – Хотя… теперь я о тебе знаю достаточно, – она оттолкнула меня и решительно подошла к столу. – Я не желаю видеть вас, Никита Андреевич. Вот… – она протянула мне лист бумаги. – Ты должен уехать в Царское. Не хочу подле себя иметь содомита и похабника. Но в память о нашей прежней дружбе я назначаю тебя управляющим этой усадьбой. В твои обязанности будет входить руководство всем хозяйством и подготовка замка к нашим приездам. Забери эту мерзость, – она показала глазами на тетрадь, – и лучше тебе не попадаться мне на глаза!