Последний танец

Очнулся я у себя в комнате с прижатой к груди тетрадью и бумагой о моём назначении управляющим усадьбой Царское село. В голове молотом стучали последние слова Фикхен: – Это омерзительно! Пошёл вон! Не хочу тебя видеть более! Мне было обидно и больно. Ведь я не сделал ничего плохого ни ей, ни кому-то ещё. Но несмотря на изгнание, я всё ещё всей душой любил Фикхен и оставался преданным слугой. На сборы мне дали сутки, и до самого вечера я, как во сне, собирал свои вещи по кулям и сундукам. Только после ужина я немного оправился и решился на поиски Гришки, чтобы всё ему рассказать. Но увы… Пётр Фёдорович снова сорвался в какую-то поездку и прихватил Бессонова с собой. Оставалась всего одна ночь, чтобы предупредить Гришку о беде, но я не мог придумать, как это сделать. Оставлять ему записку было опасно, так как она могла попасть в руки его жене Антонине, которую Фикхен в последнее время очень приблизила к себе, и наша связь с Гришкой тогда стала бы для цесаревны не эфемерной, а вполне реальной. А Бессоновым я рисковать не мог. Сани подали ровно в восемь утра. Оглядев свою пустую комнату, я тяжело вздохнул, потому что покидал наш уютный «берег», не имея возможности проститься с дорогим человеком. Последнее, что я сделал – сунул за пазуху тетрадь в кожаном переплёте и с тяжёлым сердцем вышел из комнаты. От сменяющих оттепель заморозков дорога больше походила на застывший каток, с глубокой колеёй и бесконечными ухабами. Сани нещадно трясло, а меня бросало из стороны в сторону. Физические неудобства отвлекали от душевных страданий и я, глядя в окно на хмурый весенний пейзаж, начал в голове рисовать будущую картину. Перед отъездом я собрал все свои наброски и готовые рисунки и отправил их Висконти с запиской, в которой сообщал, что не смогу в ближайшее время посещать занятия, но обязуюсь рисовать каждый день и отправлять маэстро свои работы для рецензий. Дабы порадовать учителя, сие письмо я написал на итальянском и, вложив его в рисунки, отдал в канцелярию, чтобы они отправили моё послание ближайшей почтой. За пару миль до усадьбы я остановил возницу и, отправив сани с вещами вперёд, пошёл до дворца пешком. Я вдыхал полной грудью запах тающего снега и просыпающейся от мороза земли. Я смотрел на серое небо и провожал взглядом стайку птиц, которые, так же как и я, возвращались домой после долгого путешествия. Я любовался полями, покрытыми мокрой снежной коркой с первыми чёрными проталинами. Я слушал шум голого сонного леса, и душу наполняла радость. Радость возвращения домой. До ворот я добрался к полудню. Показав гвардейцам приказ о своём назначении и остальные сопроводительные бумаги, я прошёл к главному входу Екатерининского дворца. У ступеней уже стояли сани с моими вещами, и лакеи перетаскивали баулы и сундуки в покои, выделенные специально для меня. Они были много больше той комнаты, в которой я жил в Зимнем. Здесь был довольно обширный гардероб, спальня с огромной кроватью и туалетным столиком, и даже отдельное помещение с умывальней и ванной. Я устало уселся на стул и окинул взглядом баулы с вещами. Прикинув, что разбирать мне их придётся не один день, я задумался о помощнике. Но для начала я решил сходить в кухню и навестить свою любимую тётку Наталью, по которой сильно скучал всё это время. – Никитка! Сынок! – увидев меня, повариха кинула недочищенную картофелину в чан и, вытерев руки о фартук, бросилась меня обнимать. – Каким же ты красавцем стал, Никитка! – целовала она меня в щёки. – Глянь, Василий! Прям барин настоящий! – оглянулась она на пожилого лакея, сидящего за обеденным столом. – Ну, теперича для нас он Никита Андреич, – улыбнулся мне Василий. – Как-никак, управляющим над всеми нами поставлен. – Для меня он всегда останется Никиткой, – махнула рукой тётка Наталья и засуетилась вокруг меня. – Ой! Родимый! Да ты голодный поди! А у меня ишо и обед не готов. Ну-ка, присядь. Я тебе сейчас сальца принесу с картошкой варёной, да капустки квашеной с подпола достану. Пока повариха накрывала на стол, я решил расспросить Василия, нет ли у него на примете кого, кто бы мог пойти ко мне в услужение. – Так племянничка мово возьми, – обрадовался лакей, – Дмитрия. – Я насупил брови, пытаясь вспомнить его, но Василий покачал головой. – Да ты его не знашь, я его сюдыть осенью привёз. Погорелец он, из соседнего села. Летом в их дом молния попала. Мать с отцом и обе сестрёнки враз сгорели. А он в это время раков в речке ловил, вот и остался живой. Я пришлю его к тебе вечерком. Посмотришь на него и решишь, чаво да как. Митька – парнишка шустрый и смышлёный. И грамоте обученный, – я удивлённо поднял брови и кивнул поварихе в знак благодарности за поданную еду. – Он на писарчука местного батрачил, вот тот его со скуки грамоте-то и обучил. На том мы с Василием и сговорились. После обеда я приказал истопить мне баню, разобрал сундук с самым необходимым, скинул камзол и, сунув ноги в валенки, пошёл париться. Баня и сытный обед разморили меня и, уронив своё размякшее тело на мягкие перины, я забылся лёгким сном. Очнулся я от чьего-то пристального взгляда. Подскочив на кровати, я долго таращил глаза на дверь, где в проёме виднелась невысокая худая фигура. – Я стучалси, – учтиво кивнул мне парнишка лет шестнадцати, наминая руками свою шапку. – Меня дядька Василий прислал, сказал, что вам служка нужон. Меня Митькой звать. Я наконец проснулся и махнул ему, чтобы вошёл. Немного осмелев, Митька шагнул в комнату и начал осматриваться по сторонам. Я взял с туалетного столика чернёную доску и написал на ней несколько слов. – Так вы это… совсем что ли немтырь? – спросил Митька, вытирая рукавом нос. Я кивнул ему и снова написал на доске сообщение. – Дык я много чего могу, – закивал мой новый знакомец, – могу дрова порубить, могу колесо в телеге поменять. Опять-таки, замок могу на двери починить. «Ну, а подать чай или же приготовить одежду для выхода сможешь?» – написал я снова. – Да енто разве ж работа? – ухмыльнулся Митька. – Енто так, баловство одно. «А ежели я прикажу тебе мои вещи разобрать, справишься?» – В два счету! – кивнул парень и подошёл к первому попавшемуся сундуку. Пока Митька распределял вещи по шкафам, я с интересом разглядывал его. Он напомнил мне лешачка, которого я в детстве видел на картинке. Большие лопоухие уши, непослушные вихры светлых волос, мелкие пятна веснушек по всему лицу и едва заметный пушок первых усиков под курносым носом. Его внешность была милой и по-детски забавной из-за прищура голубых глаз, которыми Митька смотрел на этот мир с пытливым интересом. Кстати, о любопытстве своего племянника Василий меня предупредил очень своеобразно. – Ежели он станет много вопросов задавать, ты ему, Никита Андреич, сразу леща отвешивай. Потому как по-другому его заткнуть возможности никакой нет. И правда, осмелев, Митька начал расспрашивать меня обо всём, и я едва успевал отвечать на его вопросы. – А вправду говорят, что бабы знатные себе в лифы тряпки ложут, чтобы сисы больше казалися? – спрашивал Митька, разглядывая пуговицы на моём камзоле и пряжки на туфлях. – А правда, что мужики во дворце себе морды мукой мажут, а брови угольком чернят? – задавал очередной вопрос парень, раскладывая в ящике стола коробки с мелками. – А правда, что есть порошки, которыми парики сыплют, чтобы в них вши не водились? – надевая себе на голову мой парик, спрашивал Митька, красуясь перед зеркалом.