Последний танец

Я отказался ужинать в столовой для господ, и по своей давней привычке пришёл на вечернюю трапезу в кухню к тётке Наталье. Она поставила на стол немудрёные закуски и, усевшись напротив меня, стала смотреть, как я с аппетитом уминаю жареного гуся в квашеной капусте. – Наелся? – улыбнулась она, когда я откинулся на стену и громко рыгнул. – А теперь давай сказывай, за какие такие грехи тебя наша Катерина Ляксевна сюда сослала. Моей доброй тётке Наталье врать не стоило. Она, словно древний оракул, знала всё про твоё прошлое и даже могла заглянуть в будущее. Я сел подле неё и, бережно обхватив руками её тёплые и шершавые ладони, начал мычать. Я рассказывал, как прятал свою любовь от всех и от себя в том числе. Как пытался заменить её страстью и похотью, но в конце концов принял и смирился с ней. Я рассказывал, как помирился с Гришкой и как подло отомстил мне Женечка. В том, что именно он подкинул мою тетрадь Фикхен, я не сомневался. – Вот гадёныша какого ты на своей груди пригрел, – вздохнула повариха. – И ведь знал куда бить, чтобы больнее было. Ну ничего, Никитка. Правду люди говорят: Бог не Микишка, видит на ком шишка. Ты шибко-то не расстраивайся. Катерина баба умная и отходчивая. Она тебя не поняла, потому как её сердечко любовью не бьётся, вот она и твоего не услышала. Но и тут надо хорошее видеть – твой рыжик вне подозрения, и стало быть, в безопасности. А ты домой вернулся. И с цесаревной, глядишь, все утрясётся. Ты сегодня отдыхай, а завтрева за дела принимайся. Бывший-то наш управляющий, Платон Саввыч, помер летом. Удар его хватил. Пил сильно, вот сердце и не выдержало. Пока нового не нашли, усадьбой управлял Кирилл Моисеев. Мало того, что он делами не занимался, так ещё и приворовывал. Так что хозяйство тебе досталось в плачевном состоянии. Я согласился с тёткой Натальей, что утро вечера мудренее и, вернувшись к себе, улёгся на кровать и провалился в сон. Открыв глаза с первыми лучами солнца, я увидел Митьку, который стоял перед моей кроватью с кувшином тёплой воды, тазиком и стаканом для бритья. Пока я совершал утренний туалет, он держал передо мной зеркало, стараясь не трясти его, а как только я закончил, подал мне чистый рушник и убрал грязную воду. Я обернулся к стулу, куда бросил вчера свою одежду, и увидел, что он пуст. Я вздрогнул, вспомнив, что кинул туда злосчастную тетрадь с рисунками, и начал метаться по комнате в её поисках. – Потеряли чегось? – услышал я голос Митьки. Он вошёл в комнату, неся мои чистые и выглаженные вещи. Я махнул на него рукой и, опустившись на колени, полез под стул в надежде, что тетрадка упала на пол. – Так вы книжицу с рисунками ищете? – догадался Митька и, положив вещи на кровать, подошёл к столу и выдвинул из него ящик. – Я её сюды убрал, чтоб никто не увидел, – я вылез из-под кресла и недоверчиво посмотрел на парня. – Не, лично мне ваши картинки понравились. Они красивые. Просто не все люди красу от греха отличить могут. Вот я красоту понимаю. Смотрю на небушко голубое с облаками и вижу, что оно красивое. Цветы на клумбе тож красивые. Звёзды, горящие ночью – красивые. А некоторые этой красоты не замечают. Живут в энтой самой красоте, а она будто мимо их проходит. Не задев. Я слушал Митьку и удивлялся – до чего же рассудителен и добр русский народ. Он удивительно прост внешне, но сложно устроен. В этом забавном парнишке, который из образования получил только умение читать, крылась мудрая душа и чистое сердце. Я поднялся и, взяв в руки доску, черкнул всего одно слово: «Спасибо!» – Ну, сказать честно, – хитро улыбнулся Митька, – ежели б я рисовать умел, то, наверное, баб рисовал. С такими большими титьками, и чтоб сосцы как вишни были. Мужики с большими членами – не моё. Я посмотрел на его хитрющую физиономию и громко рассмеялся. Поймав моё настроение, Митька тоже заливисто захохотал, и начал помогать мне одеваться. Я совершенно ничего не знал об устройстве хозяйства усадьбы, и не имел ни малейшего представления, как им управлять. Спрашивать что-то у человека, настолько некомпетентного и ленивого, как Кирилл Моисеев, было глупо. Поэтому я решил собрать главных работников всех служб и выслушать их доклады о делах насущных. В результате в небольшом зале собралось человек сорок. Я немного растерялся, так как не привык выступать перед большим количеством народа и несколько минут стоял у окна, собираясь с мыслями. Спас меня всё тот же Митька, который пришёл вместе со мной. – Всем цыц! – гаркнул он на весь зал, сердито сдвинув белёсые брови. – Никита Андреевич говорить с вами будет. А так как он речи лишён, то станет писать, а я вам читать буду. Я сжал кулаки и, громко выдохнув воздух, вышел в центр зала, благодарно кивнув Митьке. Он сунул мне в руки дощечку с мелком, прихваченные им из покоев, и окинул строгим взглядом притихших работников. – Меня зовут Никита Андреевич, – прочитал он мои письмена. – Это не меня так зовут, –пояснил он от себя, – это барина звать Никитой Андреичем. И он ваш новый управитель. И барину интересно знать сут… сутру…структуру хозяйства, – с трудом справился со сложным словом Митька. Видимо, это слово и остальным было незнакомо, потому что по залу пошёл тихий ропот. Я опомнился и снова черкнул на доске несколько слов. – Эта самая сутрукура, – снова начал говорить Митька, – это, значить – как всё тут устроено. Кто из вас чем займается и какие у каждого есть проблемы. Тока чтоб по делу! – снова добавил от себя мой переводчик. – А то я вас знаю, счас опять денег будете просить. Первым держал отчёт счетовод. Он долго бормотал что-то о больших расходах на свечи и инвентарь, потом трясущимися руками передал мне бумаги и, вытерев вспотевшее от натуги лицо платком, сел у окна на стул и притих. Я понял, что денег потрачено было много, а на что именно – непонятно. Пообещав разобраться с цифрами и наказать виновников растрат, я приказал отчитаться остальным работникам. Я быстро понял, как тут всё устроено. В самом дворце работали лакеи, которые прислуживали господам на балах и трапезах. Потом шли горничные и служанки. Служанки помогали господам в комнатах, а горничные занимались уборкой. Были тут еще разнорабочие, которые делали грязную работу по дому, целый штат прачек, обстирывавших хозяев и гостей и, конечно, кухня, где трудилось несколько поваров, поварята-помощники и посудомойки, все под руководством тётки Натальи. За стенами дворца прислуга разнилась ещё больше, а самих работников было и не сосчитать. Конюхи и извозчики, плотники и столяры, садовники, истопники и банщики, кузнецы и просто дворовые на побегушках. Не стоило забывать о приходе и лазарете. После ужина я нарисовал для себя схему устройства всего хозяйства и приказал Митьке сбегать завтра в кузню и приготовить там для меня рабочее место. Я посчитал, что узнавать работу следует с самых низов, поэтому решил поработать по нескольку дней при каждой службе. Ложиться спать было рано, и я подумал, что нужно навестить своих старых друзей – Лизоньку и Максимку. С Сашкой я собирался встретиться через пару дней в его лазарете, устроенном на территории усадьбы. Но у судьбы были другие планы на этот счет. Дверь в дом Максимки и Лизоньки мне открыл именно Сашка. Он был хмурым и обеспокоенным. Заведя меня в дальнюю комнату, он прикрыл за собой двери и, усадив на стул, заговорил. – Беда у нас, Ёжка. Неделю назад Максимку брёвнами на лесопилке завалило. Верёвка, которой они были закреплены, лопнула, и всё на него покатилось. Позвоночник перебило и несколько пальцев на ногах расплющило. Мы с Лизонькой его в госпиталь гоним в город. А он упёрся, как осёл. Боится, как бы ему там ноги не отняли. Я делаю, конечно, что могу. Но я по большей части бабами занимался, роженицами, а в таких травмах не очень силён. Делаю примочки, да мази кладу. Но боюсь, здесь более сведущий лекарь нужон. Пальцы синюшные больно и краснота от них выше подымается. Как бы до гангрены дело не дошло.