Последний танец

Он что-то тихо нашёптывал мне на ухо и мерно бился внутри меня, даря свою любовь. В этот миг во всём мире были только мы. Не было ссоры и долгой разлуки, не было малого двора с его вечными проблемами. Не было пения птиц и кваканья лягушек в пруду. Не было мягкой травы и неба над головой. Только наши жаркие стоны и объятия. Только наша любовь. Под утро я почувствовал некое неудобство и, несмотря на то, что Гришка всё ещё просил ласк, я покачал головой и поморщился от неприятных ощущений в своей задней части. – Переусердствовали? – улыбнулся он, целуя мою грудь. Я устало улыбнулся и кивнул. – Это от того, что давно не виделись. И…у тебя же никого не было всё это время? – он нахмурился и немного сощурил глаза. Я расхохотался и поцеловал его в губы. – А то смотри у меня, – Гришка погрозил пальцем и ответил на поцелуй, – ежели узнаю, что ты тут с каким-нибудь кузнецом в стогу сена загорал, я ить и тебя, и кузнеца того порешу, ибо я шибко ревнивый. Представив рядом с собой огромного бородатого кузнеца Гордея, у которого была жена и пятеро детишек, я ещё больше развеселился и, хохоча, начал кататься по траве. – Ах ты, смеяться надо мною удумал! – крикнул Гришка и, схватив меня в охапку, перевернул на спину и прижал к траве своей грудью. – Никому не отдам. Слышишь? Спрячу ото всех. Скрою от чужих глаз, чтобы никому неповадно было на тебя заглядываться, – с каждым словом он спускался поцелуями всё ниже, пока не остановился на пупке. Я дёрнулся и освободившимися руками прикрыл свой напрягшийся член. Но Гришка отвёл мои руки и смело коснулся его губами. И снова в вышине закачалась бледная луна, тонувшая в розовом небе. Яркое пламя солнца медленно стирало остатки ночи, заливая всё вокруг блестящими всполохами. Точно такое же зарево от горячих поцелуев моего Фаэтона разливалось у меня между ног. Оно переполняло меня и, не выдержав напряжения, я сладко излился, крепко сжав в кулаках огненные вихры Гришки. Вести Бессонова во дворец я не мог, поэтому решил спрятать его в самом конце села, в доме у Сашки. – Ты чего его ко мне привёл? – сонный и сердитый Сашка стоял на крыльце и попеременно поджимал озябшие босые ноги. Я замычал, что мне нужно схоронить Бессонова на неделю. Этого никто не должен был знать, ибо у него тут очень тайная миссия. – Хм… – хмыкнул Сашка, отворяя перед Гришкой дверь избы. – Тайная миссия, говоришь? Ну, будь моим гостем. Найду, куды тебя положить. Но коли будешь бузить и куролесить, я тебя быстро лопатой по хребту усмирю. – Не буду, – Гришка слегка пригнулся, заходя в низкую дверь и, обернувшись, добавил, – и ещё спасибо, за то, что помогаешь моему Ёжику. Проводив взглядом Гришку, Сашка прикрыл за ним дверь и строго посмотрел мне в глаза. – Я не ослышался? Это… Это то, об чём я думаю? Юлить и врать смысла не было и я, вздохнув, кивнул другу, полагаясь на его доброту и терпимость. – Ёк-макарёк! – всплеснул руками Сашка. – Нет, я конечно о чём-то таком догадывался. Уж больно ты отличался от тех, кого я знаю. Но чтобы Бессонов! Ну ты и удивил меня, Ёжка! И признанием, и своим выбором. И давно это у вас? Я на пальцах показал, сколько лет мы с Гришкой любимся, и Сашка снова удивился. – Я не осуждаю тебя, Ёжка, – вздохнул он, хлопая меня по плечу. – Любовь, она же не выбирает, кем наше сердце наполнить. Вон моя Настенька на семь годков меня старше была. До меня уже и замуж сходила, и сына родила. Вроде это всё как-то неправильно и неестественно со стороны выглядело. Не все наш брак приняли и поняли, но… ежели бы время вернулось вспять, я бы повторил всё, как было. Ни об одной минуте, проведённой с Настенькой, не жалею. Я был рад, что именно Сашка меня принял. Сказать честно, я не собирался перед ним открываться. Но как по-другому я мог объяснить появление Бессонова в Царском, да ещё и тайно ото всех? К тому же Гришкин приезд оказался нам на руку и мы, наконец, могли осуществить план по спасению Максимки от зелёного змия. Он был прост: я предложил напугать Максимку до такой степени, чтобы он перестал пить, и для этого «призвать» дух его отца. Нет, мы не собирались творить богохульство и прибегать к чёрной магии. Нам просто нужен был человек, которого Максимка не знает, чтобы тот смог сыграть его покойного отца. Первым делом мы поговорили с тёткой Устиньей, матерью Максимки, и расспросили её, как покойный дядька Иван называл сына в детстве. В принципе, этого было достаточно, чтобы начать представление. Подготовка к «воскрешению» Ивана Васильевича началась поздним вечером в доме Сашки. Мы нацепили на голову Гришке белую козью шкуру. Под неё спрятали его рыжие космы и отбелили лицо мукой. Чтобы состарить «Ивана Васильевича» и придать ему загробный вид, мы вычернили угольком вокруг глаз тени и затемнили носогубные складки. Потом приклеили белую бороду и усы, всё из той же козы. В довершение, напялили на Гришку белую ночную сорочку, и в таком виде, дворами, привели к дому Максимки. Там мы привязали вокруг плеч и талии Гришки верёвку, и, перекинув её через ветку яблони, попробовали приподнять его над землёй. Всё получилось достаточно правдоподобно, Бессонов высоко взлетел и скрылся в ветвях дерева. – Отлично, – шепнул Сашка, осторожно опуская Гришку вниз, – можем начинать представление. Гришка залез на бочку, которую подставили ему под ноги, и оказался как раз на уровне окна в комнате, где спал Максимка. Бессонов несколько раз стукнул кулаком по раме и заглянул в комнату. Мы не видели, что происходило внутри, но судя по грохоту, которым сопровождались действия Гришки, Максимка с перепугу свалился с лавки. – Эх ты, Максюха, – гулко сказал Гришка и покачал головой, – что же ты творишь, сопля ты зелёная? Себя не жалеешь? Детей не жалеешь? Жену не жалеешь? И всё из-за чего? Из-за того, что ноги отказали? Разве в них всё дело? Голова у тебя светлая, руки работящие… Что тебе ноги? Отростки под низом живота, не более. Не дури, Максюша! Не позорь фамилию нашу и имя своё. У тебя есть ради кого жить. Жена – умница и красавица. Сын – здоровый бутуз, да дочка – солнышко светлое. Мне-то с небес видно, как они любят тебя, и за тебя, дурака, переживают! Голову свою поправь, да рукава засучи! Не дури, Максюха! А то в следующий раз я к тебе с чертями явлюсь, и они тебя заберут! А теперь пора мне. Прощевай, сынок! – и, закончив монолог, Гришка едва заметно махнул рукой. Мы с Сашкой потянули за верёвку, и Гришка взмыл вверх и скрылся в ветвях яблони. На следующий день я пришел к Максимке, и меня встретила радостная Лизонька. Я мыкнул и вопросительно кивнул в сторону комнаты, где жил Максимка. – Проснулся и сразу попросил, чтоб баню истопили, – зашептала Лизонька. – Побрился, намылся и приказал чаю ему крепкого подать с пирогами. А как поел, засобирался в мастерскую. Да никак вона со стулом не сладит. Я вошёл в комнату и увидел Максимку, пытающегося усесться на стул с колёсиками. Подставив другу руку, я помог ему и, сделав удивлённое лицо, замычал, спрашивая, с чего это с ним такие перемены приключились. – Дык мне ночью откровение было, – ответил чисто выбритый и улыбающийся Максимка. – Ноги они что? Отростки под пузом. Главное, что голова и руки работают. Да и есть у меня для кого жить. Пущай и без ног, но они меня всё одно любят.