Последний танец

Эта неделя для меня была самой счастливой. Днём я как сумасшедший носился по усадьбе и искал занятия, чтобы убить время и ускорить приближение сумерек. А вечерами я снова бежал на берег пруда и тонул в Гришкиных объятиях, захлёбываясь любовью. – Никита Андреевич, – недовольно качал головой Митька, принося мне в комнату ужин, – вы бы хоть денёк отоспались. А то ж от вас скоро одна тень останется. Я лишь счастливо улыбался, быстро заталкивая себе в рот варёную курицу и хрустя свежими огурцами. Я не чувствовал усталости. Тех нескольких часов, которые я урывал для сна по утрам, и обеденного отдыха мне хватало, чтобы восстановить силы и провести всю ночь с Бессоновым. – Александр – хороший друг, – говорил мне Гришка, открывая бутылку вина. – Такой не выдаст и не предаст. И примет тебя любым. Мне даже завидно. Сколько вокруг меня людей кружит, а ни одного я другом назвать не могу, – я клал себе на колени доску и писал ему о том, что теперь Сашка и его друг, так как спину нам обоим прикрывает. – Вот отчего вокруг тебя такие люди собираются? Повариха твоя, Александр, ещё эта пара семейная – Максим и Елизавета. И все тебя любят и понимают, даже через немоту. Хотя… глупость говорю. Ведь и я тебя люблю. И никого другого рядом с собой видеть не хочу. Вот только… ехать мне пора, Ёжик, – он вздохнул и прижал меня к себе. – Более не могу оставаться. А то как бы Пётр Фёдорович кого за мной в Тверь не послал, а там меня и нету. На этот раз я не расстроился и не запаниковал. Я знал, что рано или поздно Гришке придётся от меня уехать. Но теперь между нами были всего лишь километры, а не недоверие и обида. Расстояние преодолеть можно, а вот эти чувства могут разрушить отношения вконец. На следующий день я вышел в поле, ведя под уздцы Гришкиного коня и, поцеловав своего Фаэтона, отправил его обратно Петербург. Прошло ещё почти два месяца, и ремонт усадьбы был закончен. Я был доволен работой, а посчитав вместе с казначеем финансы, был приятно удивлён, что смог уложиться в меньшую сумму, чем рассчитывал. Решив как-то отблагодарить тех, кто трудился, я выписал каждому работнику по несколько рублей премии и, составив подробный отчёт, отправил его Елизавете Петровне. Лето клонилось к закату, и ночи становились прохладными. Митька, как всегда, пришёл в мою комнату вечером и, поставив перед кроватью тазик, помог омыться и переодеться. Сбегав на кухню, он принёс поднос с кружкой парного молока и куском ржаного хлеба, и уселся рядом на стул. Я откусил хлеб и, отхлебнув из чашки молока, вопросительно посмотрел в его сторону. – Я вот всё думаю… – начал он, положа руки на колени, – а что такое любовь? Мне Колька, поварёнок, сказывал, что любовь, энто када у тебя на кого-то в штанах всё шавелится. Вот у меня на многих шавелится. На Устинью – прачку. На Глафиру – молочницу. На эту вертихвостку Стешку стоит. Давеча вон на тётку Варвару, жену плотника, зашевелилось. Неужто можно сразу нескольких любить? Али энто не любовь вовсе? Вот вы любите же свово рыжего, который к вам приезжал давеча, – я улыбнулся ему и, кивнув, отставил на туалетный столик чашку и хлеб. Взяв в руки доску и мелок, я долго писал Митьке, что любовь – это не только шевеление в штанах. Хотя и без него она не обходится. Но гораздо важнее, что ты чувствуешь любимого человека и понимаешь его по одному только взгляду. Любовь – это общие интересы, общие воспоминания, общие тайны. Любовь – это когда ты отдаёшься полностью, не требуя ничего взамен. Когда рядом с ним время замирает, и вы остаётесь в своём мире, в котором, кроме вас, не существует больше никого. И вот тут это самое шевеление в штанах вполне может иметь место. – Хм… – почесал подбородок Митька. – Значит, тётку Варвару можно в расчёт не брать. У нас с ей антересы разные. Она свово мужа-плотника любит, а мне он не нравится. Уж больно быстро в ухо кулачищем даеть, убежать не успеваешь. Лето закончилось, и осень окрасила деревья яркими цветами. Парк стал похож на празднично убранную залу, а в садах яблони опустили свои ветви, усыпанные спелыми плодами. В один из солнечных сентябрьских дней прибыл гонец и сообщил, что в Царское село едет цесаревна, дабы проверить выполненные работы и отдохнуть от столичной жизни. Я тут же распорядился о генеральной уборке и самолично проверил, как подготовлены покои, коридоры и залы для приёма высоких гостей. Сердце учащённо билось, так как я очень надеялся, что вместе с Фикхен приедет цесаревич и привезёт в Царское моего Гришку. Но увы… Пётр Фёдорович, как всегда, сорвался в полки для очередного смотра и увёз Бессонова с собой. А в Царское село прибыла Фикхен со своей свитой, и дворец снова наполнился музыкой и весельем. – В обчем, докладаю обстановку, – серьёзно сказал Митька, усаживаясь на стул в моей комнате. – Гости сначала жрали и пили в зале. Счас сидять и духами смердять. Ждуть, када музыканты разогреются, чтоб свои гопаки отплясывать. Королевишна такая вся из себя красивая. Груди дымятся, как тесто в печи. А рядом с ей всё время какой-то мужик, здоровенный такой и выправка военная. Я, как и обещался, не показывался на глаза Фикхен и всю информацию получал от своего верного слуги. Правда, она была немного искажена его собственным видением мира и иногда выглядела комичной. – Танцуют они, я вам скажу, просто позорище одно, – описывал мне бал Митька. – Бабы как гусыни ходють и руками машуть. А мужики ну чисто индюки! Им бы ещё гыргыркать, так не отличишь. И от всех духами смердит так, что в залу войтить неможно. Кто входить, так вылетают оттедать, как ядро с пушки. Я проснулся утром чуть свет и первым делом наведался в конюшню, чтобы проверить, готовы ли кони для прогулки, которую желали господа. Для себя я давно решил, что пора избавляться от детского страха, поэтому часто наведывался туда и у меня даже появился там друг: рыжий молодой жеребец Лучик. Завидев меня, он сразу начинал перебирать копытами и громко фыркать. Я кидал ему в кормушку кусок ржаного хлеба с солью или спелое яблоко. Лучик съедал угощение и клал свою морду на дверцу стойла для ласки. Но я всё ещё не решался протянуть к нему руку и погладить яркую медную гриву. Вот и в этот раз я сразу подошёл к деннику жеребца и хотел бросить яблоко в кормушку, но меня остановил низкий приятный голос. – Ты пальцы-то разожми и яблоко на ладони подавай. А то он тебя кусануть может. Я обернулся. За моей спиной стоял статный светловолосый мужчина в зелёном камзоле и высоких сапогах для верховой езды. Он приветливо улыбнулся мне и потрепал Лучика по жёсткой гриве. Я разжал пальцы и дрожащей рукой протянул жеребцу лакомство. – Ты лошадей-то не бойся. Они умные, чертяки. И лучше, чем некоторые люди. А главное, преданные, никогда в бою не бросят. В этот момент я почувствовал, как тёплые губы Лучика коснулись моей руки, и он громко захрустел яблоком, обдавая меня сочными брызгами. – Ты тут конюхом служишь, а лошадей боишься, – усмехнулся мужчина. – Какого для меня приготовили, покажи-ка. Мне нужен коняка резвый да сильный, чтоб мог нестись галопом, да меня не сбросить. – В ответ я замычал, что он ошибся, и показал в сторону настоящих конюхов, убирающих загоны. – Погоди-ка… – задумчиво произнёс мужчина и почесал пальцем волевой подбородок. – А ты, случаем, не местный управляющий? Никита Андреевич, если не ошибаюсь? – я кивнул ему и склонил голову в приветствии. – Григорий Григорьевич. Орлов, – представился он и лихо щёлкнул подкованными каблуками.