Последний танец

Императрица исполнила своё обещание, и в скором времени наша казна была щедро пополнена. К тому же Елизавета Петровна выписала из Петербурга в Царское село своего личного садовника – француза Пьера Резона. Это был красивый и до жути самовлюблённый мужчина, манеры которого несколько шокировали жителей села. Его вечно затуманенные, карие с поволокой глаза, женоподобные наряды, напудренное и напомаженное лицо и вульгарная походка не понравились местным мужикам. И они тут же дали садовнику кличку Розанчик, переиначив его фамилию. – Вы бы это… – морщил нос от резкого парфюма Пьера Митька, – глянули бы на рисунки, что вам Никита Андреевич показывает. Он их нарочно рисовал, чтоб вы видели, что он хотит с парком делать. – Я не работать по чужой эскизы, – Розанчик обмахивался белоснежным платком, стараясь спастись от почти летней жары, накрывшей нас в начале мая. – Я сам есть художник, поэтому работать по свой проект. Он поднялся с места и, обойдя стол, подошёл ко мне вплотную. Я уже заметил, что Пьер проявляет ко мне нездоровый интерес. Он постоянно пытался взять меня за руку или, как бы невзначай, приобнять за плечи. А его пристальные взгляды вгоняли меня в краску. – А вы очен красивая, НикитА АндревИч, – сказал он, зачем-то по-собачьи обнюхивая меня, – и пахнешь так, что воу-у-у… Голова кругом. – Никита Андреевич занятый, – хмурил брови Митька, читая мои письмена на дощечке. – У него есть… любимый человек. И вообче… Не пора ли приступить к работе? А то ить время идёть. Скоро трава в парке попрёть, не успеешь косить. – Bien, – кивнул Пьер и пошёл к дверям, махнув прямо перед Митькой полой сюртука так, что того чуть не сдуло потоком воздуха со сладким запахом духов. Но мои рисунки господин Резон всё же посмотрел. Его план по переделке парка точь-в-точь напоминал тот, что предлагал я. Мне не хотелось скандалить и доказывать французу авторство, поэтому я лишь наблюдал за тем, как местные садовники, недовольно кривя губы и морщась, исполняют приказы напудренного и благоухающего павлина. В один из дней я не застал Пьера в парке. Он появился лишь к обеду, и я заметил, как припух его правый глаз, под которым намечался хороший синяк. – Ужасная страна! – сказал он по-французски, заправляя под ворот рубахи накрахмаленную салфетку. – Летом жара неимоверная, а ещё полчища комаров, слепней и мух. Зимой страшно на улицу выйти от морозов. И народ! Господи! Это просто варвары какие-то! Дикари! Художника с большой буквы – да в глаз кулаком! И за что? За то, что он этому остолопу комплимент сделал! Вот скажите мне, НикитА, как вы – немец по происхождению, можете тут жить? Если бы не хорошие деньги, которые мне платит императрица, я бы давно уехал в просвещённую Европу. «Да, страна необычная, – написал я по-французски, – но в ней вполне можно жить. Главное, понять её и полюбить. Тогда и она полюбит вас. И вам станут по душе и летний зной, и зимняя стужа. И народ с вами станет приветлив». – Полюбить? – нахмурился Пьер, прочитав моё послание на доске. – Вы шутить изволите? Я уже два года пытаюсь полюбить этот народ и эту страну. Но кроме вот этого, – он показал пальцем на свой подбитый глаз, – ничего не получил взамен. НикитА, давайте будем честными. Вам ведь тоже мужчины по душе. Только не нужно мне врать, я чувствую нашего брата по запаху. Можете даже не отвечать на этот вопрос. Просто скажите, как вы нашли любимого человека среди этих мужланов? «Всё так же, – написал я и улыбнулся Пьеру. – Просто полюбил и мне ответили взаимностью». Через месяц я с облегчением вздохнул, сажая Пьера в карету и отправляя его в Петербург. За это время он успел нажить себе столько врагов, сколько я не смог за всю свою жизнь. Последней его ошибкой стал наш кузнец Гордей. Именно на него положил свой карий глаз Розанчик, за что и был крепко побит кулаками, а потом связан, облит жидким навозом и обсыпан перьями. Попрощавшись со мной, Резон окинул взглядом толпу работников, пришедших не проводить, а скорее, выпроводить его из села, и прошипев сквозь зубы: «Merde!», – захлопнул дверцу кареты. Жизнь крутила меня в своём водовороте, не давая грустить и предаваться печали. С самого утра вместе с казначеем Игнатом Мальцевым мы рассчитывали расходы на покупку инструментов и материалов, потом я выдавал деньги и отправлял повозки на рынок. Целыми днями я руководил ремонтом усадьбы, бегая по этажам и самолично проверяя работу мастеров. Лишь после захода солнца всё затихало и я мог передохнуть. Единственное, что меня беспокоило всё это время – положение в семье Максимки и Лизоньки. Мы с Лизонькой и Сашкой целый месяц ждали возвращения Максимки из госпиталя и даже подготовили для него подарок: стул с колёсами, на котором он бы мог передвигаться по дому и улице. Но вернувшийся домой Максимка совсем не обрадовался нашему подарку и, загнав стул в самый дальний угол, приказал служанке накрыть стол и подать водки. На следующий день он снова напился, и в последующие тоже. Целый месяц Максимка ни с кем из нас не желал говорить, а только пил и пугал детей своим громким пением по ночам. – Я больше так не могу, – вздыхала зарёванная Лизонька. – Он уже всё в доме пропил. Даже мои украшения, что сам и дарил. Вчера снова за выпивкой слугу послал, а платить нечем. Так он решил своё дело продать. Сказал, что всё одно, он больше не работник! Мы с Сашкой снова попытались зайти и поговорить с Максимкой, но не успели открыть дверь, как нам в головы полетела табуретка. Максимка орал, чтобы мы убирались ко всем чертям и не мешали ему жить. – Нужно что-то придумать, – чесал затылок Сашка. – Что-то, что его в нормальную колею вернёт. Стресс ему нужен сильный, может, тогда он пить перестанет? Идея, которая пришла мне в голову, была жестокой, но Лизоньке и Сашке она понравилась. Мы договорились разработать подробный план в ближайшее время, пока Максимка не продал свою мастерскую. Ближе к ночи я вернулся в свою комнату и хотел уже позвонить в колокольчик и позвать Митьку, чтобы тот помог мне умыться и переодеться ко сну, но не успел. Он сам без стука ворвался ко мне в комнату и, тяжело дыша, просипел: – Там энтот… как его… Ну тот, что у вас на рисунках! Я его у ограды встретил, – не успел договорить Митька, как я уже бежал к дверям. – Он сказывал, что ждёть на вашем месте… – крикнул мне вслед слуга, но это было лишним. Я и так точно знал, где могу найти Гришку. Я нёсся в сторону пруда, спотыкаясь о коряги и путаясь в ветках деревьев. Я задыхался ветром и разрывал своим телом воздух. Добежав, я развёл руками ветви плакучей ивы и увидел на берегу знакомую фигуру. Как много лет назад, Гришка сидел возле небольшого костерка и шебуршил палочкой угли. Услышав хруст веток под моими ногами, он поднялся в полный рост и стал всматриваться в темноту ночи. – Ёжик… – выдохнул он расслабленно и кинулся в мою сторону. – Мой ёжик… ни головы, ни ножек… Как же я скучал по тебе, радость моя! Как истосковалась моя душа. Как же я мечтал всё это время почувствовать твоё тепло и обнять тебя, – он крепко прижал меня к себе, словно боясь, что я сбегу, и начал целовать в шею, в уши, в лоб, в нос. – Я всё надеялся, что малый двор к лету снова в Царское поедет, но Елизавета Петровна занеможила и Катерина Ляксевна отказалась ехать. А Пётр Фёдорович и рад этому, ему бы только на плацу маршировать. Пришлось врать, что у меня дядюшка в Твери при смерти. Отпросился к нему на неделю-другую. А сам вот к тебе приехал.