Последний танец

Мне сразу понравился этот красивый и умный мужчина. И хотя описание гостей Митькой было смутным, по солдатской выправке я понял, что передо мной именно тот кавалер, который ухаживал на балу за Фикхен. А зная её вкусы, сразу смекнул, что Григорий Григорьевич – новый возлюбленный цесаревны. Орлов предложил совершить с ним конную прогулку, обмолвившись, что Екатерина Алексеевна предпочла почивать. Благодаря этой оговорке я ещё раз убедился, что передо мной новый фаворит. Григорий Григорьевич выбрал чёрного, как смоль, Цыгана, коня крепкого, но норовистого, а я принялся седлать Лучика, краем глаза разглядывая своего нового знакомого. Высокая и плечистая фигура, благородное, но в то же время простое лицо создавали приятное впечатление. Мне было интересно, за что, кроме ума, полюбился Фикхен этот мужчина. И понял это буквально через минуту. – Ты подпругу-то крепче тяни, – сказал мне Григорий Григорьевич, поправляя мою работу. – Не ровён час, отстегнётся, и тогда пиши пропало. Зубы будешь уже на дороге считать, – и он улыбнулся. Именно этой открытой и задорной улыбкой и приветил к себе цесаревну Орлов! В этом я не сомневался. Он помог мне залезть на коня, а сам легко запрыгнул на Цыгана и, пришпорив его, пустил сразу в галоп. Я схватился за удила и легонько пнул бока Лучика. Тот пошёл лёгкой рысцой, постоянно кося карим глазом на меня. Когда я выехал на дорогу, ведущую в поля, Орлова уже и след простыл. Нагнал я его лишь через несколько минут. Он остановил коня на опушке леса и, раскинув в стороны руки, громко вдыхал прохладный и терпкий осенний воздух. – Хорошо-то как, Никита Андреевич! – сказал он, обернувшись ко мне. – Ты только погляди вокруг – такой красоты ни в одной стороне нету, только в России. И воздух такой чистый и свежий, что им не надышаться. И народ у нас замечательный. Нигде таких весёлых, умных и трудолюбивых людей не найдёшь, – он подвёл своего Цыгана ближе к Лучику и, приобняв меня за плечи, продолжил свою речь. – Мне Катюша говорила, что привезла тебя с собой из Пруссии и, стало быть, ты немец. Не понять тебе красоты сей и народа русского не понять. А жаль… Я замычал и замахал руками, пытаясь сказать, что считаю себя русским и люблю и эту страну, и её народ. Что кроме России, у меня другой Родины нет, и что люди, которые здесь живут, не перестают меня удивлять и восхищать своей мудростью и добротой. – Что ж… – похлопал меня по спине Орлов, – это похвально, коли ты так думаешь. Но вот скажи мне, любезный Никита Андреевич, чем ты так цесаревну огорчил, что она тебя от себя отдалила? Ведь ты ей вроде как не чужой человек. Я вздохнул и лишь махнул рукой, говоря тем самым, что дело минувшее и не стоит его ворошить. – Зря ты руками машешь, – покачал головой Орлов, – незачем так людями дорогими разбрасываться. Это я и Катеньке говорил, но она мне так и не открыла причину вашей ссоры. Ты мне одно скажи: это ведь не предательство? – я покачал головой и Орлов улыбнулся мне в ответ. – Ну, тогда возьмусь я вас с Катенькой помирить. Ведь кроме предательства всё пустое, и вспоминать такое не нужно. Я не успел ничего ответить, как Григорий Григорьевич снова пришпорил Цыгана и погнал его галопом обратно в поместье. Мой Лучик тяжело вздохнул и с надеждой оглянулся на меня. Поняв, что не лететь ему птицей по дороге из-за моего страха, конь опустил голову и медленно побрёл домой. Когда я доехал до ворот конюшни, Орлов уже успел расседлать Цыгана и отвести его в стойло. Показываться на глаза Фикхен мне всё ещё не хотелось. Видимо, рана, нанесённая её словами, ещё не зажила в моей душе, и я очень надеялся, что Орлов забудет о своём обещании примирить нас. Но Григорий Григорьевич решил не тянуть с этим. Как только я спешился, он взял меня под руку и повёл в сад, где в своей любимой беседке его ждала Фикхен. – Ты только посмотри, матушка, с кем я нонче на лошадях прогулялся! – улыбнулся он Фикхен, сидящей за небольшим столиком. – Погода просто расчудесная была, вот мы с Никитой Андреевичем и решили прокатиться, – он вошёл в беседку и, приложившись губами к пухлой ручке цесаревны, уселся рядом с ней. – Никита Андреевич и лошади? – усмехнулась Фикхен и обдала меня ледяным взглядом. – Ты что-то путаешь, Григорий Григорич. – А вот и нет. Я застал твоего крестника в конюшне, и он оказался неплохим наездником, – снова заговорил Орлов, ослепительно улыбаясь. – Это хорошо, что ты привёл ко мне управляющего, – ответила Фикхен, сделав ударение на последнем слове. – Я тут как раз почту недельную перебирала, и нашла очень интересное письмо, – моё сердце испуганно заметалось в груди. Я решил, что оно от Гришки и им он разоблачил себя перед цесаревной. – Письмо от моего итальянского друга Джакомо, – продолжила она, и я расслабленно выдохнул. – Поначалу я решила, что его случайно сюда доставили. Ты же знаешь, как у нас почту возят. Так я его открыла. И что удивительно: написано оно на итальянском, а этого языка я не знаю. Да и сомневаюсь, что кто-то в округе владеет им. Но кое-что я в нём всё же поняла. «Mio caro ragazzo»… Джакомо вряд ли бы стал называть меня милым мальчиком. И ещё… В самом конце есть несколько строк на французском, – она взяла в руки письмо и начала читать с листа. – «Мой любезный Никита! Ваш итальянский стал очень хорош. Я практически не нахожу ошибок и очень доволен, что вы решились изучить ещё и аглицкий. Надеюсь на скорую встречу. Ваш Джакомо К.» – И что из того? – равнодушно пожал плечами Орлов. – Честь и хвала Никите Андреевичу, что он совершенствуется в языках. – А то, что я до сих самых пор была уверена, что Никита Андреевич не разумеет в грамоте, – вспыхнула Фикхен. – А тут выходит, что он умеет читать и писать, как минимум, на двух языках! – На трёх, матушка, – поправил её Орлов. – Там письма, адресованные управляющему на русском, я вижу. Я решился вступить в их диалог и, взяв со стола бумагу и перо, черкнул, что также умею читать и писать на родном немецком. – Ты погляди, каков нахал! – снова вспыхнула Фикхен. – И этому человеку я доверяла, как самому себе! Я открывала ему все свои тайны и делилась таким, за что и в острог загреметь недолго! А он, оказывается, всё это время мог меня предать! – Так не предал же, Катенька, – погладил её по руке Орлов. – А ты правильно сказала, вполне мог. Но ты не в остроге за свои помыслы? А стало быть, всё это время Никита Андреевич хранил твои тайны, как настоящий верный друг. – Хм… – хмыкнула Фикхен, враз остыв, – и то правда, Гриша. Не предал. – А то, что ты за столько лет не поняла, что он грамотен, твоя вина, – продолжил Орлов. – И это верно… – вздохнула цесаревна. – Я ж, выходит, только собой была занята. Но… – она снова нахмурила брови и повысила голос, – это не значит, что я Никиту Андреевича простила. - А за что наказала-то? – поинтересовался Орлов, хитро сощурив глаза. – Так он… – начала Фикхен и, немного подумав, сказала, – заболел он любовью греховной и мечтал не о том, о ком должен. – Погоди, матушка… – остановил её Орлов. – Кому он должен? Его право любить того, кого он сам желает. А насчёт греховности… Мы с тобой, свет мой ясный, тоже далеко не херувимы византийские. И нам ли, грешным, других судить? Фикхен гневно сверкнула глазами и вспыхнула ярким румянцем, а затем вдруг как-то обмякла и утихла. Она бросила влюбленный взгляд на Орлова, потом грустный, но тёплый, на меня и, наконец, выдохнула. – Какая же я дура самовлюблённая! Ёшик, мальчик мой! Мне б пожалеть тебя за любовь неразделённую да тягостную, а я снова только о себе думала! – она распростёрла руки, и я тут же кинулся в её объятия. – Мой славный… мой милый… мой самый преданный! Ты не представляешь, как мне не хватало тебя, Ёшик, всё это время! Как я скучала по нашим прогулкам и беседам! – Её рука, гладящая мои волосы, остановилась, и она добавила с радостью в голосе: – Так теперь мы можем с тобой общаться на равных! – я поднял голову, поймал её теплую ручку и приник к ней губами, с благодарностью взглянув на Орлова. – Вот и ладненько, – улыбнулся тот. – И впредь нечего тебе, Катенька, преданными да верными людьми раскидываться. Нам они в скором времени ой как пригодятся…