Последний танец

Моя Фикхен вернулась ко мне. Моя добрая, милая, умная и славная… Я так скучал по ней и топил свою обиду в работе. Я пытался забыть слова, что она бросила мне в лицо сгоряча. Я надеялся, что она приедет и поговорит, или напишет письмо. Но только Орлову с его умом и проницательностью суждено было сломать стойкие стереотипы в её сознании. И я был за это очень благодарен ему. Как и прежде, мы с Фикхен прогуливались по парку и разговаривали, навёрстывая упущенное время. – Как же так! – восклицала она, останавливаясь и беря меня за руку. – Я ничего не замечала! Я даже не думала, что ты можешь читать. То, что ты понимаешь французский и русский, я знала. И это меня не удивляло вовсе. А то, что не разглядываешь картинки, а читаешь – даже не думала. Погоди… тогда, весной в библиотеке… Кажется, это был Мольер? Господи! Ты читал Мольера! «И не только его, – писал я на доске мелом, – ещё Жан-Франсуа Мармонтеля, Жан-Жака Руссо, Вольтера, Жан-Пьера Папона», – перечислял я. – Боже мой! Вольтер! А из поэтов? – спрашивала Фикхен. «Гийом Кольте, – быстро водил я мелком по доске, – особенно это: Вы брали прелести во всех углах вселенной, Природа и Олимп расщедрились для вас. У солнца взяли вы свет ваших чудных глаз, У розы вами взят румянец щёк бесценный, У Геры – стройный стан, а голос – у сирены, Аврора вам дала лилейных рук атлас, Фетида – властный шаг, словесный жар – Пегас, А вашей славы блеск взят у моей Камены. Но расплатиться вы должны когда-нибудь! Придётся свет очей светилу дня вернуть; Вы Гере грацию должны вернуть по праву. Авроре – нежность рук, а свежесть щёк – цветам, Фетиде – властный шаг, моим катренам – славу! Спесивость – это всё, что остается вам». – О, да! – восклицала Фикхен. – Это твоя любимая тема, Греция. Я помню, как ты ещё будучи ребенком… Погоди! Ты же не картинки смотрел! Ты читал! Сколько же в тебе сокрыто знаний? Я помню, как ты сидел на моих занятиях и, не отрываясь, слушал учителей. Милый мой мальчик. Сама не зная, я воспитала просвещённого человека. А ты молчал. Молчал и изучал мир, даже не подав мне знака. «Я боялся, что ежели ты узнаешь, то перестанешь мне доверять», – написал я и вопросительно взглянул на цесаревну. – Хм… – она задумчиво посмотрела вдаль, – ты прав… Не знаю, рассказывала бы я тебе всё то, что было у меня на уме. Ты же знаешь, что я доверяла тебе самые сокровенные мысли и ты… Ты меня не выдал. За это моя тебе благодарность. И про твою больную… прости! Про твою странную любовь к этому Бессонову. Только обещай, что ты ответишь мне честно. Тебе нравятся только мужчины? «По крайней мере, к женщинам у меня либо братские, либо сыновьи чувства», – улыбнулся я. – И ни разу ничего не ёкнуло внутри? – улыбнулась Фикхен «И не ойкнуло, и не ахнуло», – засмеялся я. – Надеюсь, любовь к этому ужасному человеку не принесла тебе большей боли, чем наша с тобой ссора, – она обняла меня за плечи. – Ну и вкус у тебя! Он же настоящий рыжий бес! – она взъерошила мои волосы. – Вот я понимаю – мой Гришенька. Кстати… Как тебе Орлов? Правда, он красавец? «Григорий Григорьевич и правда хорош!» – написал я и кивнул Фикхен. – Только смотри, – она наигранно нахмурила брови, – не пытайся у меня его увести! «Куда мне! – снова засмеялся я. – У меня нет той фактуры, что имеешь ты. Её бы в бронзу или в гранит. Вышла бы прекрасная Сильфида. А из меня всего лишь сатир, и то без хвоста и рогов». – Кстати… – цесаревна отстранилась от меня и погрозила пальцем. – Ты не забыл, что за тобой должок? – я только удивлённо пожал плечами. – Мой портрет! «Я не уверен, что обладаю достаточным талантом…» – начал я писать на доске, но Фикхен одним взмахом руки стёрла написанное мной. – Я видела достаточно твоих работ, чтобы судить о таланте, – ответила она, – и этот ужасный Гришка написан у тебя реалистично. Он даже напомнил мне какого-то из греческих богов. Только не могу вспомнить, какого. «Фаэтона», – написал я и тихо вздохнул. – Милый… – Фикхен обняла меня за плечи и прижала к себе, – как мне жаль тебя, мой мальчик. Нет ничего страшнее, чем безответная любовь. Ну, ничего… Я больше не дам тебе грустить в одиночестве в Царском. Через неделю мы едем обратно в Петербург, и ты начнёшь писать мой портрет. Договорились? Конечно, я согласился рисовать Фикхен. Но уезжать из Царского и снова прощаться с друзьями было грустно. Первым делом я зашел к Максимке и Лизоньке. Поиграв немного со своим крестником и потетешкав малышку Машеньку, я долго сидел в большой комнате уютного дома и слушал рассказы Максимки о планах на ближайший год. – Я вот тоже думаю в Петербурх перебираться, – говорил он, прихлёбывая чай из блюдца, – фабрику там открыть. Вон и Лизонька у меня никогда в большом городе не бывала. Будешь в Петербурге, присмотри там для меня помещеньице. А я в долгу не останусь. Как фабрику оборудую, тебе первому лучший гарнитур сделаю. – Ой, боюсь я города, – махнула рукой Лизонька, – там народа много и кареты снують, как оглашенные. Не ровён час, лошадьми затопчут. – Надо, мать, идтить выше, – Максимка показал пальцем куда-то в потолок, – чтобы в люди выбиться и фамилию свою прославить! Сашка тоже строил планы на будущее, но связывал их с Царским селом. Он не собирался уезжать, а напротив, хотел основать тут небольшой госпиталь и пригласить для практики молодых врачей. – Тут в округе много больших селений. А лекарей не хватает, – говорил он, задумчиво раскидывая ногой горку опавших листьев. – Пока больного довезут, он десять раз помереть может. Я пообещался ему донести эту мысль до императрицы, если она, конечно, захочет меня выслушать. Ближе к отъезду я заглянул в церковь к отцу Владимиру, и тот отвёл меня в мастерскую, где трудился над своей первой иконой Клим. Глянув на его работу, я поделился с ним парочкой хитростей, которые когда-то поведал мне мой учитель Илья. Прощаясь, я дал отцу Владимиру мешочек со звонкой монетой на ремонт церкви и попросил молиться за здравие сына божьего Григория, имея в виду Григория Орлова. – В этот раз ты уезжаешь в другом настроении, – тётка Наталья поставила передо мной большую миску борща и щедро помазала сметаной горбушку тёплого хлеба. – Я очень рада за тебя, сынок. Видишь, судьба благосклонна к тебе и возвращает всё то, что отобрала. И послушай старую повариху: что бы ни случилось в твоей жизни, верь в счастье, и оно обязательно будет! До отъезда оставалась пара дней, и я уже начал собирать свои вещи в баулы. В этом мне, как всегда, помогал Митька. Правда, настроение у парня было вовсе не весёлое. Поздно вечером, принеся мне в комнату молока, он, по обыкновению, уселся на стул и задумчиво начал разглядывать носы своих стоптанных сапог. Я громко кашлянул, показывая, что готов к разговору. Он поднял глаза и начал свой монолог. – Стало быть, уезжаете, Никита Андреич… Бросаите меня на произвол судьбы. Что ж… поеду я обратно в своё село, устроюся там пастухом и буду цельными днями хвосты коровам крутить. А на кой я ишо кому нужон? «Я поговорил с Екатериной Алексеевной, и она разрешила мне взять тебя с собой, олух ты лопоухий! – написал я на доске и улыбнулся. – Я ж теперь без тебя и портков не надену!» – Правда, что ли?! – подскочил на стуле Митька. – Это, значится, я теперича ваш слуга, настоящий? И мы будем в Петербурге во дворце жить? А форму мне выдадут? А где я там жить буду? А там кормят хорошо? Не забижают там слуг? Я ему ответил на все вопросы и, отложив доску в сторону, лёг головой на подушку, показывая, что ему пора уходить. Но Митька даже не тронулся с места. Он продолжал сидеть на стуле, сложив руки на коленях и хитро сощурив глаза. – А вот я всё думаю… – начал он, – вы с тем мужиком-то рыжим… Вроде как пара. Не? Ну, как баба с мужиком. Так ведь? – я поднял голову и утвердительно кивнул. – И стало быть, вы того-этого… – он на секунду замялся, подбирая слова, – утехам предаётеся? – я снова кивнул, пытаясь спрятать улыбку. – Вот я и думаю… с бабами там всё понятно. Как говорится, есть куда и что присунуть. А вот если два мужика любятся? Там же нет куда присунуть-то… Вернее, есть одно место, но оно для выхода предназначено. Вот я и думаю: ежели оно для выхода, то входа-то там быть не должно? Или я чего-то не смыслю? Слушая заумные рассуждения Митьки о трудностях мужской любви, я не сдержался и, откинувшись на подушки, громко расхохотался.