Последний танец

Несмотря на все мои старания, работа над портретом не шла. Два раза в неделю по несколько часов я мучал Фикхен, сажая её перед окном и пытаясь поймать нужный ракурс. Но как только очередной эскиз был готов, я откладывал его и приступал к новому. Я видел, что в портрете чего-то не хватает и подозревал, что не хватает именно моего умения. Промучившись почти до самого Нового года, я решил обратиться за помощью к маэстро Висконти. Лучиано встретил меня как старого друга и после недолгого разговора за чашечкой ароматного чая мы перешли в его кабинет, где я разложил перед ним свои наброски. – Sono felicissimo, cara! (Я восхищён, дорогой!) – воскликнул маэстро и захлопал в ладоши. – Bravissimo, ragazzo mio! (Брависсимо, мой мальчик!). Какие изящные линии! Какое качество штриха! Я с первого занятия понял, что передо мной талант! Но обещай мне, Никита, когда прославишься, ты не забудешь своего старого учителя! Не обращая внимания на восторженные высказывания маэстро, я написал на дощечке, что недоволен рисунками. И виной тому моя нетвёрдая рука и нехватка знаний. – Мне больше нечему тебя научить, – вздохнул Лучиано, – и не в твоём мастерстве дело. Дело в модели. Это ведь портрет цесаревны Екатерины? Я узнал её, по благородной полноте и дивной осанке. Но… посмотри на её лицо. Какой странный взгляд у этой женщины. Она словно спит с открытыми глазами. В них нет жизни, и именно в этом вся проблема. Оживите эту дивную красоту взглядом, полным любви и силы, и у вас получится шедевр, достойный памяти потомков… Уже в своей мастерской я снова открыл этюдник и начал разглядывать рисунки. Висконти был прав. В лице Фикхен не было живости из-за странного выражения глаз. В последнее время я замечал, что цесаревна пребывала в некой прострации. Казалось, что у неё пропал интерес к жизни. Она упорно не шла на откровенный разговор и часами молча сидела у окна, позируя мне. Меня это очень беспокоило, и чтобы не тревожить цесаревну новыми расспросами, я решил поговорить с Орловым. На мою удачу, он как раз прибыл из полка во дворец для празднования Нового года, и я решился пригласить его на утреннюю конную прогулку, как когда-то в Царском. Мы проехались по набережной Мойки, дав пару кругов вокруг Зимнего, потом въехали на территорию дворца и медленным шагом направились к конюшням. Пока лошадей распрягали, мы притулились возле пустующего стойла. Орлов протянул мне серебряную фляжку с коньяком для сугреву, это и было поводом начать разговор. «Вы проводите немало времени с цесаревной, – начал я писать на доске. – С ней что-то происходит, но что именно, мне неизвестно. Возможно, вы знаете причину её уныния?» – Эм… – Орлов посмотрел на меня строго и потянул за рукав на улицу. – Я могу тебе доверить тайну, Никита Андреевич? – спросил он вполголоса. Я кивнул, и Григорий Григорьевич продолжил: – Катюша беременна. От меня. «Я знаю цесаревну достаточно долго, – написал я, нахмурившись, – и помню все её беременности. Она бывала раздражительной и даже плакала иногда, но никогда не была подавлена. Подозреваю, что вы мне не до конца доверяете, Григорий Григорьевич». – И то правда, – хмыкнул Орлов, – глупо с моей стороны не доверять человеку, который знает Катюшу уже более пятнадцати лет. Но… то, что я скажу, опасно. И ты станешь соучастником некоего преступления… Ты это понимаешь? «Если это касаемо жизни цесаревны, то я готов! – уверенно написал я на доске. – Что ж… – вздохнул Орлов, – твоё право… Тогда ты должен знать, что положение цесаревны при дворе сейчас особенно шатко. Её единственной опорой всегда была Елизавета, но в теперешнем состоянии императрица помочь ей не сможет. А влияние на цесаревича со стороны Воронцовой всё растёт и может так случиться, что после ухода Елизаветы и восхождения Петра на престол место рядом с ним займёт «Елизавета Вторая». А Катюша окажется в монастыре, и это в лучшем случае. В худшем… ты знаешь, чем всё может закончиться. Мы с братьями пытаемся убедить цесаревну… как бы это тебе мягче сказать… – Орлов на секунду задумался. Я быстро написал на доске одно слово: «переворот», и тут же стёр его рукавом полушубка. – Именно, – кивнул Григорий Григорьевич. – Подумай сам, что для России будет лучше: император, готовый продать страну немцам и ненавидящий всё русское, или мудрая и справедливая императрица, знающая Россию и влюблённая в неё с юных лет? «Пожалуй, второе, – согласился я. – А что цесаревна об этом думает?» – В том вся и беда, что она боится, – Орлов сделал большой глоток из фляги и громко втянул носом морозный воздух. – Причём она боится всего – и развода с мужем, и неудачи при перевороте. Я ей объяснял, что это только два выхода из ситуации. И они оба сулят ей изгнание в монастырь или даже смерть. Но есть ещё один вариант исхода и именно на него нужно надеяться! Но пока мои разговоры с ней ни к чему не привели. Орлов не стал просить меня поспособствовать нужному решению вопроса со стороны Фикхен. Он прекрасно понимал, что я и сам пока не могу осознать всего, что может произойти. Он попросил лишь поддержать цесаревну в это непростое время и по возможности быть рядом с ней. А тем временем на меня свалилась подготовка к празднествам, посвящённым встрече Нового года. Несмотря на то, что императрица почти не вставала с постели, она любила эти торжества как память о своём отце. Поэтому было решено устроить празднование, как и раньше. Я, сбивая ноги, носился по дворцу, то проверяя, как готовится зал для танцев, то бежал в погреба, чтобы убедиться в том, что закупили достаточно вина, то часами сидел в кабинете, обговаривая с поварами меню праздничного стола. Последнее, что я сделал в канун праздника – проверил, всё ли готово к салюту. Я так замёрз на улице и устал от беготни, что, отказавшись от ужина, ушёл в свою комнату, разделся и уже собрался ложиться спать, как дверь отворилась, и в комнату вошёл Митька с тазиком, в котором стоял чайник с горячей водой. Он снял с меня чулки, и я с благодарностью опустил ноги в таз. Пока я отдыхал, грея ноги, Митька принёс тарелку с запечённой свининой, кусок хлеба и чашку горячего чая. Вытерев мои ноги и надев на них вязаные носки, он усадил меня за стол, и я с аппетитом принялся за еду. – А мы сегодня будем учиться? – спросил меня Митька, присаживаясь рядом. Пока я отогревал ноги, силы вернулись ко мне, и я с готовностью кивнул Митьке и взял в руки дощечку. «Давай так. Сегодня я дама и ты должен ухаживать за мной во время ужина, – написал я, поднимаясь из-за стола. – Сначала тебе нужно поприветствовать меня», – и я протянул ему руку для поцелуя, как это делают дамы. Митька крепко схватил меня за руку и, подёргав её, хлопнул по плечу и заявил: – Как грицца… Здорово! «Господи!!! – написал я и шлёпнул Митьку по лбу. – Как я учил тебя здороваться с дамой? Ручку целуй, бестолочь!!!» – А… Ой! – кивнул Митька и, потянув мою руку вверх, мокро тыкнулся в неё губами. – Милостивая государыня! Вы сегодня сверкаете, как… – он зачем-то покрутил головой и выдал, – как молочный поросёнок, запечённый в мёде! От этого сравнения я подавился смехом и дрожащей рукой написал: «Во-первых, руку дамы не стоит поднимать для поцелуя. Нужно самому наклонить голову до уровня протянутой руки. А во-вторых, более поэтичного сравнения, кроме запечённого поросенка, не нашлось? Можно было сравнить, например, с нежной розой или спелым персиком?» – Ну не могу я вас как даму воспринимать, Никита Андреич, – шмыгнул носом Митька. – Я вообще не понимаю, чего в вас энтот рыжий нашёл? Ни кожи, ни рожи, – он осёкся, поняв, что сказал лишнего, но остановиться уже не мог. – Вы меня, конечно, счас снова ругать будете, но я спрошу: а как вас ласково называет ваш рыжий? Неужто персиком? «Он называет меня ёжиком, – ответил я и опустился на край кровати. – Он всегда говорит, что я ёжик – ни головы, ни ножек»…