Последний танец

Через три дня верительные грамоты были готовы, и я вступил в новую должность. Я уже не так мандражировал перед назначением. Мне было знакомо хозяйство Зимнего дворца, так как за годы, проведённые в нём, я воспользовался всеми возможными услугами, выполняя задания Фикхен. И ещё, я успел пообщаться с работниками, среди которых нашлись умные и сообразительные люди. Именно они и были приглашены мною на собрание вместе с действующими чинами в один из залов дворца. Я подготовил речь с вопросами, которые меня волновали в первую очередь, чтобы выслушать каждого и сделать для себя выводы: подходит человек для меня или нет. Одно меня беспокоило – сам я не мог вымолвить ни слова. Разумеется, Митька в этом вопросе мог прийти мне на помощь, но если в общении с крестьянами его высказывания и резкие выражения были уместны, то здесь мне был нужен сдержанный и тактичный оратор. – Я исправлюсь, – бурчал Митька, узнав, что я хочу попросить о помощи кого-то другого, – от себя ни словечка не добавлю! Вот те крест! – и он яростно крестился на образа в углу комнаты. И я решил дать ему шанс. Для этого пришлось составить целый список слов, которые он не должен употреблять и словарь взаимозаменяемых выражений. Митька целый день штудировал бумаги, которые я для него составил, а вечером перед сном уселся на стул рядом с моей кроватью, сложил руки на коленях и глубоко вздохнул. Это могло означать только одно: Митьке нужно выговориться. – Вот я читал, стало быть, вашу записочку, и знаете, что думаю, Никита Андреич? Неправильно все энто. Не по-человечески как-то, – начал он, как всегда издалека. – Слишком много лишнего надоть говорить, чтобы объяснить простую вещь. Вот смотрите… Допустим, я встретил бабёнку, которая мне на чувства ответила. И что я ей сказать хочу? «Какой у тебя зад хороший! Дай пошшупать!» А по-вашему энто как звучит? – он снова полистал мой словарь, подбирая нужные выражения и, наконец, озвучил: – «Милостивая государыня! Позвольте мне восхититься вашей красотой и тронуть дрожащей от вожделения рукой вашу обворожительную филейную часть, коя так радует мой глаз!» Ну согласитеся, Никита Андреич, разишь так можно говорить? – я упал на подушки, захлебнувшись хохотом, на что Митька обиделся и недовольно буркнул: – Ваш-то рыжий тоже поди такого вам не говорит, хотя и вожделеет вашу филейную часть, коя так радует ему глаз… Я с трудом убрал улыбку с лица и, сердито нахмурив брови, отпустил Митьке лёгкий подзатыльник. Нет, я не обижался на него за такого рода высказывания. Он рассуждал о наших с Гришкой отношениях без злобы и брезгливости. Где-то глубоко в душе он даже завидовал, что я с моими странными предпочтениями в любви нашёл свою половинку. Митьке не везло с женщинами, хотя он пытался быть галантным и вежливым. Я помнил себя в семнадцать лет и знал, как трудно и тоскливо ждать свою любовь, когда вокруг полыхают страсти. «А хочешь, я займусь твоим воспитанием? – предложил я Митьке. – Сделаю из тебя не только грамотного, но ещё и обходительного юношу». – А вот и хочу, – всё ещё с обидой в голосе ответил Митька. – Хочу говорить красиво, как вы пишете, уметь носить одёжу, как вы, жрать культурно, и стихи на память читать. Моё первое задание Митька выполнил очень хорошо. На собрании он вёл себя сдержанно и достаточно близко к тексту передавал мои слова, написанные на доске. Даже когда зал недовольно загудел, узнав, что я решил заменить некоторых чинуш, он не стал орать и топать ногами, как сделал бы в Царском. Митька просто взял в руки стул и со всей дури ахнул его об пол. И только после воцарившейся тишины он громко озвучил своё действие: – А ежели кто ещё будет мешать Никите Андреевичу вести енто заседание, стул тому полетит в голову! Ближайшие недели я провёл в канцелярии, изучая счета и прочие хозяйственные записи. Увидев сумму, оставленную мне моим предшественником, я понял, о чём говорила Елизавета Петровна. Местная казна была здорово разграблена, но оставшихся мне в «наследство» денег на первое время было вполне достаточно. Составив отчёт о своей ревизии для императрицы, я для порядка обошёл все помещения дворца, затем прилегающие территории и пристройки. Именно за этим занятием меня настиг декабрь, и незадолго до своего дня рождения я получил от Елизаветы Петровны новый подарок: она распорядилась предоставить мне несколько комнат на втором этаже дворца: под жилое помещение, под рабочий кабинет, под мастерскую, где я мог бы рисовать в свободное время и, наконец, зал для собраний и заседаний с подчинёнными. Оставшиеся ещё две комнаты я задумал оборудовать под гардероб и жилище для Митьки. Фикхен тоже решила порадовать меня и устроила званый ужин в честь дня рождения, на который пригласила Орлова, нескольких фрейлин, парочку вельмож, с которыми я общался во время наших посиделок, и по моей личной просьбе – Катюшу. Первым, кто меня поздравил с днём рождения, был Григорий Григорьевич. Он пришёл в мою мастерскую, где я, разложив на столе наброски, пытался выбрать лучший ракурс для исполнения портрета, и с интересом стал рассматривать рисунки. – Катюша говорила, что ты начал писать её портрет, – сказал он после поздравительной речи, – но я вижу тут только множество рисунков. Я солдат и совсем не художник, но всё же не понимаю, что тебя в них не устраивает? По мне, так они восхитительны! Я взял клочок бумаги и пояснил, что мне не хватает в рисунках живости и правдивости, поэтому и не могу начать писать в красках. – Может, не хватает помпезности? – улыбнулся он. – Для дворцовых портретов это первое дело. Или… – его голос стал чуть тише, – не хватает короны, мантии и державы со скипетром? Я вздрогнул от его слов. Я уже слышал нечто похожее, но более завуалированное, на посиделках у Фикхен и от догадок, о чём идет речь, меня каждый раз бросало в дрожь. – А вот вы, Никита Андреевич, что думаете о гипотетической смене власти в одной отдельно взятой державе? – спрашивал меня граф Дашков. – Мне интересно знать мнение среднего класса. «Любая смена власти ведёт к кровопролитию. И мне кажется, что человеческая жизнь важнее», – писал я на доске. – Ну а если допустить, что большинство будет за нововведения? Как тогда? – хитро щурил глаза князь Безбородько. «Тогда придется пожертвовать меньшинством. А если учесть, что гипотетическая держава может быть огромной, меньшинство будет исчисляться тысячами. И это снова кровопролитие!», – упрямо твердил я. – Да вы пацифист, батенька, – смеялся Дашков. – Любое новшество, даже самое незначительное, может повлечь за собой кровопролитие. Всегда приходится чем-то жертвовать. И главное, это хороший урок: нужно вовремя принять сторону большинства! Меня пугали все эти рассуждения и разговоры о смене власти. И я очень боялся за Фикхен, ибо она могла повестись на эти бредовые идеи. Тем более, что её положение при дворе снова ухудшилось. Пётр Фёдорович по возвращении начал снова водить шашни с Елизаветой Воронцовой и во дворце поговаривали, что он хочет развестись с Фикхен и жениться на полюбовнице. Единственное, что его останавливало, это страх перед Елизаветой Петровной, которая была категорически против такого безобразия.