Последний танец

Я скорбел вместе со всем царским двором. Пусть я не мог назвать Елизавету Петровну своим другом или покровительницей, но эта женщина сыграла большую роль в моей жизни, и я был благодарен ей за всё, что она для меня сделала. Но время неумолимо шло вперёд, и боль утраты постепенно утихала. Все ожидали объявления коронации Петра Фёдоровича, но он не торопился. Первым делом помиловав некоторых опальных вельмож, сосланных в предыдущие царствования, Пётр Фёдорович задумал выступить в союзе с Пруссией против Дании ради возвращения отнятых Шлезвиг-Гольштейнских земель. В Россию понаехали его родственники по голштинской линии, и он направо и налево начал раздавать им воинские звания. Всё это распалило негодование со стороны военных чинов, о чём Орлов сразу сообщил Фикхен. Сама же великая княгиня почти не появлялась при дворе. На это были свои причины. Третий триместр её беременности заканчивался, живот рос очень быстро. Но к счастью, из-за тучности Фикхен он практически не был заметен. К тому времени моя мастерская превратилась в некий штаб, где собирались близкие к Фикхен дворяне. Первыми Орлов привёл ко мне своих братьев. Потом присоединились гвардейские офицеры Рославлевы, Ласунский и Пассек. Позже на наши собрания стал захаживать воспитатель малолетнего наследника Павла Петровича Панин и камергер Шкурин. – Екатерина Алексеевна всё так же отказывается участвовать в наших разговорах, – вздохнул Ласунский, – а ведь это в первую очередь в её интересах. – Михаил Ефремович, – покачал головой Орлов, – она глубоко беременна. Да и напугана. Сам ума не приложу, как скрыть приближающиеся роды. – Может, увезти её? В Царское, например, – предложил Панин. – Везде прихвостни Петра Фёдоровича, – покачал головой Орлов, – а ежели цесаревич узнает о беременности, то пиши пропало. Так что тайное разрешение от бремени великой княжны – дело общее. – Хм… – усмехнулся Пассек, – умеете вы, Григорий Григорьевич, переложить личные проблемы в общий котёл. Орлов лишь сердито глянул на Пассека, и тот тут же отвернулся к окну, делая вид, что разглядывает висевшие за ним сосульки. «Пожар!» – написал я на доске и протянул её Орлову. – Никита Андреевич, поясни сие письмо, – покачал головой Орлов. «Нужно поджечь что-нибудь большое. Дом, например, – пояснил я. – Зная любопытство наших дворцовых до разного рода диких зрелищ, можно быть уверенным, что пожар отвлечёт их на время родов». – Неплохо, – похлопал меня по плечу Григорий Григорьевич. – Ну что, господа? Чего жечь станем? – Может, северную часть Зимнего? – предложил старший из Орловых – Иван Григорьевич. – Ты хочешь, чтобы Катерина Ляксевна вместе со всеми угорела? – покачал головой Алексей Орлов. «Нужен дом в Петербурге, чтобы выманить весь двор в город», – снова написал я. – У меня есть дом, – отозвался Шкурин, – и ради Екатерины Алексеевны я могу им пожертвовать. Если бы у меня был дом, я бы тоже, не задумываясь, предал его огню ради спокойствия моей Фикхен. Да что там дом… Я бы жизни ради неё не пожалел! Но пока в таких жертвах она не нуждалась, и чтобы хоть как-то порадовать её, я упорно продолжал писать портрет. Как-то солнечным мартовским утром Фикхен тихо вошла в мою мастерскую в то время, когда я работал, и тяжело опустилась в кресло в углу комнаты. Я отложил кисти, вытер ветошью руки и, сняв с себя передник, присел на стул рядом с ней. – Я всё размышляю о том, что предлагает Гриша, – начала она разговор. – Не думай, что растущий живот сделал меня безучастной ко всему. Просто я боюсь. Понимаешь меня, Ёшик? – и она с грустью взглянула мне в глаза. «Представь человека, висящего над пропастью на верёвке, которая привязана к ветке дерева, – начал писать я. – Верёвка может оборваться в любой момент и человек разобьётся. Но есть вероятность, что ежели подтянуться, то можно ухватиться за ветку дерева». – Я боюсь, что мои руки слабы, и я сорвусь вниз, – вздохнула она. «Если будешь так считать, то сорвёшься, – кивнул я, – а если будешь верить в себя и стараться забраться на дерево, то всё получится. И не нужно недооценивать силу своих рук», – улыбнулся я и погладил её по плечу. – Господи, Ёшик… – Фикхен поцеловала меня в щёку, – какого же мудрого мужчину я воспитала, сама об этом не догадываясь! Я боюсь за Россию. Пётр творит страшное. Была надежда, что став императором он станет мудрее, но… его слабоумие неизлечимо. Я это поняла ещё на поминках Елизаветы Петровны, когда он при всех позволил себе шутить над Иваном Ивановичем Шуваловым, предлагая ему обратить внимание на княгиню Загородневу-Вятскую. Дескать, девица на выданье и, несмотря на свои семьдесят, ещё даст фору любой молодухе. И да, верёвка, на которой я вишу, может оборваться в любой момент. На отпевании в церкви Пётр Фёдорович демонстративно отошёл от меня в сторону и взял под руку эту выскочку Воронцову. Ещё эта беременность… совсем некстати… Гриша очень хвалил тебя за смекалку, милый! Обещаю, если всё получится и я стану императрицей, отблагодарю по-царски. К тому времени я и сам проникся пламенными речами Орлова о важности свержения Петра и знал, что из-за глупости и слабоумия императора большая часть армии была уже на стороне Фикхен. К тому же она тайно заручилась поддержкой и финансовой помощью других государств ещё несколько лет назад, заключила договор с гетманом Разумовским и за это чуть не поплатилась головой. Но к счастью, тогда всё обошлось для неё благополучно. Несмотря на свою бурную деятельность в качестве управляющего Зимним дворцом, написанием картины и тайными собраниями заговорщиков, я, хоть и редко, находил время встречаться с Бессоновым. Для этих целей он снимал номер в гостевом доме на окраине города и ждал меня там в условленное время. Теперь мне не нужно было отпрашиваться у Фикхен. Я приказывал Митьке говорить, что уехал по хозяйственным нуждам в город и буду только на следующий день. В комнате дешёвого постоялого двора было сыро. Простыни липли к мокрому телу, а свеча постоянно гасла от сквозняка, проникающего в комнату из щелей в рассохшихся рамах. Но нам было плевать на неудобства. После жаркой встречи мы отдыхали, лёжа на большой кровати и пили вино прямо из бутылки. – Ты прости меня, Ёжик, что не могу тебя спрятать на нашем берегу, – вздохнул Гришка, целуя моё голое плечо. – Сейчас это опасно и для тебя, и для меня. Но обещаю, всё скоро образуется. Главное… – он поднялся на локти и тревожно посмотрел мне в глаза, – верить в счастье. «Я верю» – улыбнулся я, но на душе у меня было неспокойно. Господи! Как я хотел написать, чтобы он бежал, когда наступит смутный день, но… тогда бы я предал своих друзей и Фикхен. Сердце разрывалось на части, и я проклинал этот мир, который разделил нас на два лагеря. Я ненавидел себя за то, что не могу довериться Гришке полностью.