Последний танец

Я ненавидел себя и чувствовал предателем. И успокоиться мне было нечем. Часто, лёжа в своей постели и мучаясь угрызениями совести, я представлял страшные картины бунта. Я крутился в кровати, не в силах уснуть, а забываясь под утро, видел кошмары. Мне снилось поле в чёрных буграх оттаявшей земли. Рядом со мной Фикхен на гнедом коне. Позади слышался голос Орлова и громкий шум сражения. А через поле, нам навстречу, нёсся Гришка. Его рыжие волосы полыхали огнём, рубаха на груди была распахнута, а в поднятой руке сверкала сабля. Фикхен повернула голову и что-то сказала Орлову. – В атаку! – крикнул тот, и в сторону Гришки, словно поток горной реки, понеслась конница. – Не-е-ет!!! – кричал я, но мой голос тонул в топоте копыт и выстрелах. А тем временем наступило время родов, и план, который я предложил, увенчался успехом. Весь двор выехал в город поглазеть на пожар, и пока дворец пустовал, Фикхен удачно разрешилась мальчиком. Его передали на воспитание преданному Шкурину. А когда двор снова наполнился людьми, Фикхен просто сказалась больной. В начале мая, как обычно, весь царский двор переехал в Ораниенбаум. Меня Фикхен на время отстранила от должности управляющего, так как по распоряжению Петра Фёдоровича ей было запрещено общаться с кем-либо. По какой-то странности я оказался единственным, кто был допущен до великой княгини, и именно я стал для неё связующей нитью с остальными заговорщиками. Все они остались в Петербурге, и планировали поднять восстание, как только Пётр Фёдорович выступит в поход на Данию. Но Пётр медлил с наступлением, решив сначала отпраздновать свои именины. Гришку я изредка видел на ужинах, но встретиться с ним наедине возможности не представлялось. Мои нервы были на пределе. Иногда мне казалось, что всё вокруг – дурной сон. Хотелось отхлестать себя по щекам, чтобы проснуться и снова очутиться в Царском, на берегу пруда, вместе с Гришкой. Я, как ребёнок, мечтал о том, чтобы Пётр и Фикхен помирились и стали править совместно. Чтобы идея свержения канула в Лету за ненадобностью, и воцарился мир, но… это были лишь мечты, рождённые моей тревогой. К перевороту было уже всё готово, нужен был только сигнал к действию, и цесаревна могла его подать в любую минуту. В один из летних вечеров Пётр Фёдорович приказал Фикхен быть на званом ужине. Я, как обычно, сопровождал её на это мероприятие, втайне надеясь, что хотя бы издали увижу Гришку. Так и случилось, он стоял за спиной императора и тревожно поглядывал в сторону Фикхен. На ужине присутствовали не только приближённые императора. Среди гостей были атташе Пруссии и Польши, что делало ужин ещё и дипломатическим приёмом. Петра Фёдоровича, изрядно выпившего вина, несколько развезло от летней жары, и он перестал следить за своими действиями и выражениями. Не стесняясь присутствия Фикхен, он заигрывал со своей фавориткой и отвешивал ей сальные комплименты. Ближе к концу ужина император приказал всем наполнить бокалы и, пошатываясь, поднялся со стула. – Я хочу поднять этот бокал за Пруссию. За эту прекрасную страну, от коей я беру всё самое лучше. Страну, которая является для меня эталоном прогрессивной монархии, во главе с моим другом – Фридрихом, с которым я заключил мирный договор. За Пруссию стоя! – добавил он и бросил требовательный взгляд на собравшихся. Первой с криком «Ура!» поднялась Воронцова. За ней начали вставать остальные участники ужина. Единственной, кто не тронулся с места, была Фикхен. Она так и осталась сидеть, с презрением глядя на мужа. – А вы, милостивая государыня, что не поднимаетесь? – усмехнулся Пётр. – Или вам тост не по нраву? – Стоя я буду пить только за Россию, – ответила ему Фикхен, отталкивая рукой бокал с красным вином. Он покачнулся и упал, разливая на скатерти кровавое пятно. – Дура! – в сердцах выкрикнул Пётр, топнув ногой. Ситуация была очень щекотливой. Польский посол что-то шепнул своему помощнику, прусский атташе с интересом наблюдал за происходящим, делая маленькие глотки из своего бокала. Услышав обидные слова, Фикхен вспыхнула румянцем, и из её глаз брызнули слёзы. Она вскочила из-за стола и кинулась к двери, оттолкнув лакеев. Моё сердце испуганно забилось в груди, ибо я понял, что чаша её терпения переполнена. Я взглянул на Гришку и увидел в его глазах панику. Его губы беззвучно прошептали мне: «Беги!», но я лишь едва заметно покачал головой и, развернувшись на каблуках, последовал за своей госпожой. Когда я появился у неё в покоях, она уже не плакала. Фикхен стояла возле открытого окна, и её лицо выражало решимость. – В последнем письме Орлов сообщил, что Пассека арестовали. По Петербургу ходят слухи, что и меня в Ораниенбауме держат под арестом. Сегодня верёвка оборвалась, мой дорогой Ёшик, и я лечу вниз. Но у меня ещё есть возможность схватиться за ветку и карабкаться вверх. И сегодня мои руки крепки, как никогда! Пётр объявил о секвестре имущества Русской церкви, отмене монастырского землевладения. Он хочет реформировать церковные обряды и запретить использование икон. Синод с нами, как и армия. Передай с посыльным этот пакет в Петербург. Я буду ждать сигнала от Орловых, – и, чуть смягчив тон, добавила: – И будь осторожен, милый. Мы ходим по лезвию бритвы. К счастью, Орлов продумал всё. В том числе и связь между Петербургом и Оранинбаумом. Нас с Фикхен окружали преданные люди, которые в любой момент могли в срочном порядке передать депешу, куда следует. Отдав письмо верному посыльному, я удалился в свои покои и всю ночь метался из угла в угол, пытаясь унять накатившую волну истерики. Я понимал, что восстание начнётся с минуты на минуту. Но как мне предупредить Гришку, чтобы не подвести Фикхен? Ответ от Орлова пришёл ранним утром. Меня разбудил перепуганный Митька, лепеча, что цесаревна просит сопровождать её по важному делу. Он положил передо мной дорожный костюм, и стал помогать одеваться. «Беги в покои Бессонова! – написал я ему на доске. – Передай, чтобы он бежал, и как можно скорее!», – с этими словами я вытолкал верного слугу за дверь. Закончив одеваться, я поспешил в покои Фикхен и на полпути встретил возвращающегося с задания Митьку. – Григорий Василич просили сказать… – начал он, хмуро глядя мне в глаза, – чтобы вы не поминали его лихом. И ещё вас ёжиком назвал, ни головы, ни ножек, говорит… Моё сердце остановилось. Все звуки вокруг стихли, словно я провалился под лёд. Я стоял посреди пустого коридора дворца и понимал, что настал тот страшный час, когда нужно выбирать между долгом и любовью. Моя несчастная любовь обжигала огнем и молила о помощи, но долг отгородил её, словно огромная каменная стена, не давая услышать её стенаний. Я взял себя в руки, похлопал по плечу перепуганного Митьку и быстро пошёл в сторону покоев цесаревны.