Последний танец

Седой доктор поначалу приходил ежедневно. Меня мучили страшные боли, и он колол морфин, чтобы я их не чувствовал. Целыми днями я спал, а пробуждаясь от тяжёлого сна, видел подле себя Митьку. Он то сидел на стуле у кровати, то, как преданный пёс, спал в моих ногах, свернувшись калачиком. Через неделю боль отступила и мне стало легче. – Вы не перестаёте меня удивлять, – строго смотрел из-под седых бровей пожилой доктор. – Когда вас доставили, я и медной копейки не дал бы за вашу жизнь. От таких ранений умирают, даже не приходя в сознание. У вас удивительная тяга к жизни, Никита Андреевич, это просто поразительно! Я взял в руки доску с мелком и коряво вывел несколько слов: «У меня ещё тут есть дела!» – Что ж… – доктор закончил перевязку и, поднявшись со стула, направился к двери, – я вам больше не нужен. Крепкий сон, хорошее питание и должный уход – это теперь ваши доктора, – и, поклонившись, он вышел из комнаты. Митька оказался прекрасной сиделкой. Он кормил меня с ложки, читал книги и ежедневно протирал моё тело мягкой тряпицей, смоченной в тёплой воде. Я был благодарен ему всем сердцем и, так как делать мне было ничего нельзя, предложил снова заняться этикетом. Ещё через неделю, когда смог сесть, опираясь на подушки, я устроил ему настоящий экзамен. Митька вошёл в комнату, принарядившись в мой старый парадный костюм и белый напудренный парик. Споткнувшись о ковёр носком туфель, которые были ему велики, он плюхнулся на одно колено и чуть слышно выругался. Увидев моё недовольное лицо, Митька сделал вид, что потерял запонку и, быстро поднявшись, подошёл ко мне. – Прекрасный вечер, – галантно поклонился он и, взяв меня за руку, едва коснулся её губами. – Он такой же свежий и тёплый, как ваши щёчки, мадам! Разрешите мне вас ангажировать на этот вечер? – услышав это, я кивнул, и Митька помог мне подняться и доползти до стола, где уже были расставлены приборы. Усадить меня за стол у него не вышло, но в том была моя вина. Я упал на стул от слабости, и Митьке пришлось подвигать ко мне стол с ужином. – Мадам, вы верите в любовь с первого взгляда? – спросил он, заправляя за ворот салфетку. Я улыбнулся и утвердительно кивнул. – Вот вы человек вроде как умный, книжек много прочитали. Вот как такое может быть? Прямо враз увидел и влюбился? – я сначала нахмурился, показывая Митьке, что зря он перешёл на свою обычную речь, но увидев, как он лихо режет мясо ножом, придерживая кусок вилкой, не стал настаивать на продолжении экзамена. Я взял в руки доску и стал писать свои мысли: «Не могу сказать, бывает ли такое со всеми, но со мной это случилось. Когда я впервые увидел Бессонова, то сразу в него влюбился». – А как вы это поняли? – Митька оттопырил мизинец и стал ковырять ногтем в зубах. «А я это сразу и не понял, – улыбнулся я, – только с той минуты, как увидел его впервые, думал он нём непрестанно. И до сих пор думаю!» – я вздохнул и отодвинул от себя тарелку с недоеденным ужином. Это было правдой – мысли постоянно возвращались к Гришке, и я измучил себя думами о его судьбе. Неизвестность убивала и не давала покоя моей душе. – Никита Андреевич! – Митька подвинул свой стул ближе и потянул руку к моей тарелке. – Ну нельзя вам так! Дохтур чаво сказывал? Кушать вам нужно. А вы опять кручинитеся… Ну никак не можно писать сейчас Катерине Ляксевне. Вы же станете у неё про Григория Васильевича спрашивать? А вся переписка через Орлова идёть. Он читает и токмо самое важное ей несёть. Он ведь и ваше письмо читать станет… Единственным способом поговорить с Фикхен была поездка в Москву. Но я прекрасно понимал, что в нынешнем состоянии просто не вынесу путешествия. Я вздохнул и принялся доедать ужин. Через месяц после ранения я начал понемногу ходить по комнате. Чтобы как-то занять себя, я попросил Митьку принести в комнату мольберт с незаконченной картиной и краски. Я хотел побыстрее дописать картину и преподнести её Фикхен в виде подарка на коронацию. Работа шла быстро, потому что сейчас меня не отвлекали ни дела по хозяйству дворца, ни светская жизнь. Лето близилось к концу, и дни становились короче. Я отложил кисти и краски и, поднявшись, отошёл от картины на несколько метров. Моя милая Фикхен с любопытством смотрела своими большими карими глазами с картины и улыбалась одними уголками губ. Свет свечи в её руке озарял бесконечные стеллажи с книгами. И там, где кончался этот свет, начиналась непроглядная темнота. – Эх… мне б родиться лет на двадцать раньше, – вздохнул Митька, – я б такую кралю точно не упустил! А бывший ампиратор наш, Пётр Фёдорович, дурак был! Такую красоту не разглядел. Царствие ему небесное… Я вздрогнул и выронил из рук снятый передник. Сердце забилось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Я вопросительно посмотрел на Митьку и тот, разрубив воздух рукой сказал: – Йех!!! Проговорилси… Язык мой без костей! А ведь зарок себе давал молчать, чтобы вас не тревожить. Да чо уж… В обчим, помер Пётр Фёдорович. В прошлом месяце ишо окочурился в Ропше. Говорят, колики у него были. Вот от них и помер. Хотя слухи ходют, что к ентому делу Орловы руку приложили. Но… – он покачал головой, – не нам про то судить. Услышав это известие, я кинулся в гардеробную и, морщась от боли в груди, стал искать дорожный костюм. Митька метался вокруг меня, причитая как старая бабка: – Господи… Да куды ж вы намылились-то? Ведь не доедете… Вы ещё не оправились толком! Ой, чую, в дороге вас и схороню! Никита Андреевич! Барин! Нельзя вам счас ехать! Я сунул ему в руки дорожный костюм и жестами приказал помочь в него облачиться. В дорогу я взял только баул с самым необходимым и законченную картину, аккуратно обитую досками. Последним я застегнул на шейном платке брошь, подаренную когда-то Хофманом, и сунул за пазуху камзола тетрадь в потёртом кожаном переплёте. Митька не отпустил меня в дорогу одного. Он недовольно ворчал под нос, что не даст мне помереть в одиночестве, и что ежели я и помру, то только он, Митька, сможет меня похоронить как следует. Проверив, как я устроился в подготовленной карете, он прыгнул на облучок к возничему и по-хозяйски приказал ему: – Трогай! Дорога и правда оказалась для меня мучением. Спать, сидя на жёстком сидении кареты, было невозможно. К тому же тряска по булыжной дороге отзывалась сильной болью в моей в груди. Митька предлагал ночевать на постоялых дворах, пока нам меняли лошадей, но я отказывался, стараясь сократить время пути. Через десять дней страшных мучений мы въехали в Златоглавую. Москва сильно отличалась от Питера. Она была менее помпезной и очень живой. По улицам носились повозки, готовые раздавить своими колёсами зазевавшегося прохожего. Рыночные торговцы на разные голоса зазывали посетителей в свои лавки. По городу важно гарцевали на лошадях драгуны, призванные следить за порядком. Митька поманил рукой из окна кареты одного солдата и сунул ему в нос бумагу, которой меня одарила Фикхен ещё в Зимнем. В ней было сказано, чтобы подателю сего документа оказывали всяческую помощь и подчинялись его приказам. – Где нам найти великую княжну Катерину Ляксевну? У моего господина дело к ней срочное! – сказал он усатому драгуну. – Дык в Лефортово езжайте. Тама она живёт. Токмо к ней так просто не попадёте, – охотно отозвался солдат. – Моего хозяина пустют без промедления, – усмехнулся Митька. – Ты давай нам дорогу показывай, а то мы в Москве впервой и заплутать могём.