Пятница

Влюбиться в учителя — не порок. Влюбиться в учителя — это диагноз.       Я и сам толком не понимал, как так всё произошло и закрутилось, но в Мильковского я был по уши. И вот, даже сейчас, сидя на его уроке и внимательно слушая материал, я вспоминал каждое наше дополнительное занятие. Его руки, глаза, движения, каждое чёртово слово, каждый комплимент, сказанный в порыве страсти. Для меня с недавних пор пятница и правда стала развратницей. Ярая ненависть к этому дню недели сменилась терпеливым ожиданием, ведь именно тогда учитель мог отключить мозг и касаться меня так откровенно, смотреть с вожделением и выбивать вздохи со стонами толчками. С момента, когда мы решили прекратить все действия и провокации прошло ровно две недели. Каждое наше дополнительное занятие теперь проходило по старому плану. Преподаватель спрашивал меня по прошлой теме, потом рассказывал новую, а затем валил на кровать и трахал, заставляя унижаться и просить больше и больше. А сейчас вот я сижу и вспоминаю всё в деталях, пока он вещает что-то про времена распада СССР всему классу. Такой неприступный и гордый. Даже не угадаешь с роду, что он творит со мной по пятницам.       Дима сидел рядом, кидая изредка на меня косые взгляды. Я не выражал ни единой эмоции, тупо записывая всё в тетрадь. Друг знал о наших встречах с Евгением Александровичем, которые продолжались уже две недели. Гончаренко честно пытался это понять, не подавать виду, что это его слегка коробит и не укладывается в голове, но я и сам прекрасно понимал, что он беспокоится за меня. С пацанами из параллели мы иногда пересекались, но от них дельного совета даже ждать не стоило. Тем более, не хотелось бы, чтобы по школе пошли сплетни. И если на меня уже наплевать, потому что кто только не знает, с кем я только не перетрахался, а вот за репутацию Мильковского мне всё-таки боязно.       Мне и самому было всё это слегка непонятно. Создавалось ощущение, что учителю я нужен только по пятницам. В пятницу он делает всё: заботится, смотрит как на драгоценность, даже в школе как-то всё-таки обращает внимание больше, чем на обычного ученика, но стоит только часам ударить полночь — наша любовь превращается в тыкву. Я конечно, всё понимал, что по свиданиям Мильковский водить меня не станет наверняка. Есть шанс спалиться. Но почему нельзя хотя бы банально поинтересоваться моими делами в переписке в понедельник или предложить выпить у него чаю в субботу. Я бы не отказался, просто предлагать самому теперь страшновато. А вдруг откажет. А вдруг снова ошпарюсь. Поэтому я успокаивал себя, что это не так уж и важно, и я могу потерпеть столько, сколько ему будет нужно. Только я сам не знал, сколько я смогу ещё терпеть. — Кирюх, выглядишь напряжённым. Всё в порядке? — шепнул мне на ухо друг, заставляя выйти из своих мыслей и вздрогнуть, отвлекаясь от записей. Дима смотрел обеспокоенно, а я лишь сдавленно кивнул и постарался выжать из себя улыбку. Мне не хотелось говорить сейчас, потому что даже банально боюсь пропустить что-то важное в монологе преподавателя. Нет, он конечно не скажет сейчас на весь класс, что меня любит, но вот какую-то примечательную дату я обязан пометить, чтобы потом выучить. ЕГЭ всё-таки не за горами, а я ещё не знаю историю даже на твёрдую четыре. Зато я стараюсь и близок уже к этому. — Всё хорошо, Дим. Просто не хочу прослушать урок. — Гончаренко посмотрел на меня подозревающе, но кивнул. А покрутил ручку между пальцев, задумавшись над тем, что проконсультироваться на тему отношений с кем-нибудь мне бы не помешало сейчас. — Слушай, можешь, пожалуйста, по-братски написать Лане с Кариной, что я хочу с ними после школы встретиться? Хочу услышать их мнение на нашу ситуацию. — пояснил я. Дима согласился и полез в телефон, набирая девчонкам сообщение. Всё-таки, мне кажется, этот разговор мне бы не помешал. Гончаренко откинул телефон в сторону. — Они согласны. В четыре встретитесь в той же кофейне недалеко от школы. — устало сообщил друг, а я даже чуть просветлел. — Спасибо, Дим, ты лучший.

***

— Вот. И я не знаю, что делать.       Я сидел на диванчике, облокотившись на спинку и потягивая свой латте. Девчонки выглядели взволнованными, услышав всю историю до конца, но виду не подавали. Я хмыкнул про себя и вернулся к своему увлекательному занятию — съесть всю пенку с кофе. Карина вальяжно закинула ногу на ногу, обнимая одной рукой подругу, а я уже мысленно задал вопрос, когда они наконец-то поебутся. Серьёзно. Я скоро за их отношения начну переживать больше, чем за свои. Да и можно ли вообще назвать отношениями секс с учителем истории по пятницам? Мне было наплевать, если честно. Лана отхлебнула из своей чашки капучино и сложила руки на столе, готовая вынести вердикт. — Кирилл. То что он тебя бы игнорировал — я понимаю. Потому что он мужчина, намного старше тебя и тем более, твой учитель, но я немного не понимаю его поведения сейчас. Может, так он выражает то, что вам нужно придерживаться дистанции? — девушка поправила волосы лёгким движением, а затем уставилась на Карину, которая была спокойна, как удав. Мне бы её нервы, я бы, наверное, сейчас бы даже не парился. Хотя… Учитывая, что она обнимает предположительно свою девушку, все вопросы к её нервозности пропадают. Я бы тоже был бы спокоен, если бы меня сейчас Женя обнимал. Женя… — А может, для него это просто ничего не значит. — выдохнул я, заканчивая предположение девушки. — Нет, ну определённо значит. Это уж точно. — вмешалась Карина, не давая мне полностью раскиснуть и расстроиться, — Если бы не значило, он бы не стал повторять, а уж тем более, несколько раз. — хмыкнула она, прижимая русоволосую к себе ближе. Я смотрел на них с лёгкой завистью. Вот бы у нас с Мильковским всё было так просто, как у них, — Ну знаешь. Тут большую роль играют твои ожидания. А чего ты хотел? Чтобы он предложил тебе встречаться после первого траха? Он взрослый мужчина, предположительно в прошлом натурал. А тут врываешься в его мир и так — хуяк, — выбиваешь дверь с ноги. Конечно ему будет сложно понять всё и привыкнуть, для этого нужно много времени. — заключила Карина, а я ещё больше заморочился. Да, время это конечно хорошо, но и у меня терпение не резиновое. Я и сам толком не знал, когда ебанёт, поэтому лучше бы Мильковскому соображать порасторопнее. — В любом случае. Кроме него самого тебе никто не скажет, что он думает. Вам нужно просто поговорить. — сказала безопиляционно Лана, а я чуть не поперхнулся. Говорить? С кем? С Евгением Александровичем? Нет, убейте. Я к такому точно не готов. Да и о чём вообще? — Согласна. Но с другой стороны сейчас этот разговор может выйти бесполезным, потому что Женёк-то наш сам себя не понимает наверняка. Стоит подождать чуток, а потом уже все разговоры, свидания, свадьба, дети, ля-ля-ля, — я посмотрел на Карину, как на спасителя от неминуемой гибели. Святая женщина. Если бы не она, я бы сейчас пошёл говорить сам не знаю о чём с учителем, а так хотя бы отсрочку мне выдали. Будет время мысли в порядок привести. А там, глядишь, само как-нибудь разрулится. — Ты права. Тогда будем ждать. — кивнула устало Лана, а я выдохнул от облегчения. У меня же свои заповеди. Как сказали девчонки — так и будет. Это из разряда «оранжевый с зелёным не носить, смотрится ужасно», только на первой строчке нашего кодекса. Я кивнул. — Тогда будем ждать… — повторил я, думая о том, насколько долго это выйдет. — О, кстати, я сегодня такой классный консилер заказала, закачаетесь! Ща покажу… — проговорила Лана и полезла в телефон искать какой-то непонятный «концлагерь» или как там его…

***

      Я шёл по школьному коридору уставший и вымотавшийся до предела. Чёртова пятница давала всё же знать, за что я её так ненавидел. Говоря откровенно, все соки из меня выжали ещё несколько часов назад, а теперь я снова шёл по школе, повинуясь одному только желанию увидеть Евгения Александровича. Тот написал, что сегодня обязан задержаться с бумагами на работе, поэтому вряд ли успел бы добраться до дома и провести занятие. Но в качестве альтернативы предложил прийти к нему, а я без раздумий как самый настоящий влюблённый дурак согласился. И вот хорошо бы, если я бы его продинамил, остался бы дома, отдохнул по-нормальному, но нет. Я снова здесь. Жизнь меня не учит ничему, ментальное здоровье катится в ебеня, а я еду крышей. Неплохой набор для одиннадцатиклассника, влюбленного в своего учителя истории, не находите?       Я тихонько постучал в нужную дверь кабинета истории и заглянул внутрь. За столом сидел Мильковский, ровно держа спину, с расправленными плечами, что грех было не заглядеться. Только вот он весь был со всех сторон обложен бумагами, какими-то документами, распечатками. Да черт знает чем! Мужчина не сразу сообразил, что кто-то вошёл, и поднял немного растерянный взгляд на меня, заметно теплея во взгляде. Меня грело это изнутри, заставляло пищать как маленькая школьница. А чем я, собственно, лучше? Правильно, ничем. Только вот голове ещё приказать можно, а сердцу — никак. Я нежно улыбнулся, проходя в класс. Евгений Александрович выглядел таким уставшим, что его хотелось забрать с собой, укрыть одеялком и вместе уснуть. Хотя бы на пару часиков. Видимо, мою ненависть к пятницам он сейчас как никогда разделяет.       Мне безумно хотелось бы сейчас подойти к нему со спины и размять плечи, потому что выглядел он совсем жалко. Но поскольку «жалко» только у пчёлки, и я толком сам и не знал, уместно ли это будет в контексте наших с ним весьма странных взаимоотношений, я просто прошел и плюхнулся за первую парту прямо напротив учителя. Педагог посмотрел на меня, сощурив глаза по-лисьи хитро. На него хотелось смотреть, изучать, тонуть, захлебываться и не спасаться. Мильковский перевел взгляд на окно, за которым было уже совсем темно. И холодно к тому же. Я чуть в сосульку не превратился, пока дошел до школы. Такой дубак, а снега ещё не было нормального… — Кирюш, смотри, снег пошёл! — по-детски счастливо улыбнулся преподаватель, и все следы усталости с его лица буквально испарились. Я, не сразу поняв, что произошло, запоздало подскочил к окну, восторженно глядя на улицу. Снежинки падали с неба, кружились на ветру, но всё ещё таяли, достигнув земли. Да уж. На улице стоял конец ноября, что-то в этом году поздновато. Слишком даже. По-хорошему, всё уже должно было заледенеть полмесяца назад бы. Но видя это чудо, я улыбался. Новый год уже совсем скоро. — Евгений Александрович, Вы устали? — осмелился произнести я, ни капли не злорадствуя при этом. Вымотанный, милый и даже слегка сонный. Мильковский перевел на меня нежный взгляд и кивнул.       Внутри меня всё трепетало. Сердечко в сотый раз делало кульбит. Вот тебе и «ебоньк». Я хотел бы запомнить его такого, запечатать в памяти. Его хотелось называть уменьшительно-ласкательными, готовить ему чай, подгибать краешек одеяла, когда тот бы засыпал. И хоть не наяву, но хотя бы мысленно я дал себе отмашку называть его Женя. Коротко, но очень нежно, как по мне. Высшее проявление нежности. Вся любовь в четырёх буквах Ж е н я. Мой Женя.       Историк поглядел на меня хитро из-под ресниц, а я на секунду даже испугался, не умеет читать ли он мысли? Не, ну а что? Может, он телепат? А вдруг я это всё вслух произнес? Если это так, то это будет проёбом года… Ладно, месяца… Ладно, недели. Женя улыбнулся уж слишком заговорчески, а мне просто хотелось выпилиться. Я, конечно, у мамы не полиглот, языком не владею, даже своим, но чтоб настолько! Мильковский лишь хмыкнул, приблизился ко мне и выдохнул куда-то на ухо: — Всё выучил? Я могу не проверять и перейти к сладкому? Всё-таки, крайняя наша встреча, — я робел от этого тона, пропуская половину слов мимо ушей. Выучил, к сладкому, встреча. Этого вполне достаточно сейчас. Мне с ним в одном помещении находиться опасно вдвоём по пятницам, всё закончится обязательно сексом. Сотку ставлю. Или лучше сразу свою жопу? Его рука прошлась по моей груди вниз, выправляя рубашку и забираясь контрастно холодными пальцами к горячей коже. Я много раз кивнул, лишь бы Женя не стал оттягивать момент, а учитель продолжил свои махинации, явно заводясь не меньше моего.       Его рука проследовала ещё ниже и недвусмысленно легка на мой пах. Я рвано выдохнул, желая спрятать глаза куда-то, лишь не видеть этот по-блядски горящий взгляд учителя. Мужчина хмыкнул и начал двигать ладонью прямо через одежду, заставив меня задержать дыхание. Он припал к моей шее, обдавая её горячим дыханием и оставляя влажные поцелуи везде. Дыхание сбивалось, я старался считать про себя, чтобы хоть как-то отвлечься от чужой руки на причинном месте, но у меня ничего не выходило. Я всё больше начинал возбуждаться от осознания, что мы делаем это в школе. Господи, прости… Но одна только мысль, что чисто теоретически кто-то может войти заводила и немного напрягала. Мильковский заметил моё смущение и мгновенно убрал руку, полетя к своему рабочему месту, что-то быстро рыская в сумке. Я еле сдержался от разочарованного стона, просто промычав, на что историк ответил лишь лёгкой улыбкой, как бы призывая быть терпеливее.       Вот только терпения предательски не хватает, когда у тебя болезненно стоит, и всё, что тебе хочется это поскорее получить долгожданную разрядку. Женя выудил ключи, видимо, от кабинета, подошёл к двери и быстрым движением запер ту изнутри. Я облакотился на ближайшую парту, чтобы не упасть, ведь ноги подкашивались. Он смотрел на меня, точно хищник на добычу, но при этом с такой бесконечной преданностью и любовью в глазах, что я верил беспрекословно. Мильковский кинул ключи на стол и снова принялся за меня. Мужчина нетерпеливо прошёлся губами по мочке уха, рыкнул и ловкими пальцами начал расстёгивать пряжку ремня. У меня аж перед глазами потемнело. Хотелось. Всего и сразу. Я закусил губу до боли, чтобы хоть немного отрезвить сознание, но тщетно. Пелена перед глазами обволакивала всё тело и не давало сдвинуться. Хотя здесь бы я поспорил, скорее это были руки преподавателя на моих бёдрах.       Женя приостановился, посмотрел мне в глаза. Я невинно глянул на него украдкой сквозь ресницы. Его кадык дёрнулся, а улыбка стала ещё более похабной. Он меня с ума сведет, ей-Богу… Мне безумно хотелось его поцеловать прямо сейчас, но я сдержал порыв, сильнее кусая губы, а педагог ухмыльнулся и стал медленно опускаться на колени. Я обомлел. Перед глазами пролетели все моменты, начиная от нашей с ним первой встречи, заканчивая этим моментом. Я схватился за край парты пальцами, ноги меня совсем не держали. Мильковский как ни в чём не бывало стал стягивать с меня джинсы вместе с бельём. Я был похож, наверное, на рака. То, что он собирался сделать, и дураку понятно, но я никак не хотел в это верить. Мужчина взял в руку мой член и облизнул головку, следя за реакцией немного насмешливо. Стоп, погодите. Он сделал что?.. Я не выдержал и простонал, теряя себя в этом действии окончательно. — Подари мне тишину, Кирюш, если не хочешь, чтобы на твои стоны сбежался весь персонал. — промурлыкал учитель и провёл тут же рукой по всей длине, заставляя сдавленно заскулить сквозь зубы. Я кивнул, потому что меня хватило лишь на это.       Преподаватель не остановился. Он зацепился одной рукой о моё бедро и вобрал в рот член наполовину, а я глубоко задышал. Раз, два, три, четыре… Шесть… То есть, пять, шесть, восемь, семь, десять… Отвлечься у меня не получалось совершенно, я мог только принять это и покрепче стиснуть зубы. Женя пару раз повторил это, а затем взял полностью, пропуская в глотку. Я охреневал, но сейчас было не до этого. Интересно, а какие ещё у него есть скрытые таланты, о которых я не в курсе? Додумать эту мысль я не успел, потому что историк начал двигаться. Я вцепился посильнее в парту одной рукой, а вторую сжал в кулак и закусил. От сознания того, что мой учитель сейчас стоит передо мной на коленях и старательно отсасывает мне же, по спине шли мурашки. Мильковский потихоньку наращивал темп, а я совершенно растворялся в его движениях.       На долго меня не хватило. Мужчина ускорился до предела под мои скомканные просьбы вперемешку со слабыми постанываниями. От узкости глотки я сходил с ума, а педагог даже не собирался останавливаться. Я не выдержал и излился ему в рот, полностью оседая на парту и стараясь восстановить дыхание и понять, что только что произошло. Женя сглотнул, помог одеться, пока я пребывал в состоянии шока. Учитель усадил меня на стул, на котором я буквально растёкся лужицей. Сознание начинало трезветь, а мне всё больше и больше становилось стыдно. — Извините, я… Вам, наверное, мерзко… Не нужно было… Извините… — промямлил я, пряча глаза со стыда. Вроде, не первый раз, а стесняюсь как девственница… Кончить в рот своему учителю… Господи, это даже звучит отвратительно! Мильковский вопреки моим ожиданиям улыбнулся, прищурился, наклонив голову вбок. Я нерешительно взглянул на него. Историк заметил моё смущение и невесомо поцеловал в лоб, как маленького ребёнка, чтобы успокоить. — Перестань, Кирюш, это не мерзко. Всё хорошо, я сам этого хотел, — беззастенчиво улыбнулся он, а у меня слегка отлегло. Ну я хотя бы не насильник и не мерзкий… — Ты очаровательно краснеешь, но пожалуйста, не смущайся так, — он по-доброму смотрел на меня, давая понять, что опасности никакой из себя не представляет и не начнёт меня сейчас отчитывать. Легче сказать, чем сделать, конечно, но я постарался не думать об этом. — А как же вы? — я вдруг опомнился и посмотрел на выпирающий бугорок на его брюках. Я так и знал, что нужно было и уроки минета брать, вашу мать! Но учитель покачал головой. Я нахмурился, не хотелось, так сказать, оставаться в долгу… О чём я думаю, боже? — Нет, Кирюш, не стоит, не сегодня, — я было хотел возразить, но мне не дали этого сделать, — В общем, тут такое дело… — задумчиво начал Женя, заставив меня нахмуриться ещё сильнее. Не к добру это. Все самые плохие новости начинаются именно так. Мильковский заметил моё напряжение, — Это не что-то плохое, не переживай. — поспешил он меня заверить, а я ещё больше насторожился. Конечно, ничего плохого. Потому что это что-то — ужасно, может быть? — А впрочем, пойдём, я тебя немного провожу, по дороге всё расскажу.       Мне не оставалось ничего, кроме как согласиться. Преподаватель быстро собрал все свои вещи, сложил в сумку документы, разбросанные по столу. Творческий беспорядок это хорошо, хоть в этом мы похожи. У меня такой же дома. Мильковский подтолкнул меня к выходу, запирая кабинет на этот раз снаружи. Мы шли с ним вровень, но не за руку, хотя мне бы очень хотелось. Но всё-таки придерживаться дистанции в стенах школы это тоже почти заповедь. Я немного волновался из-за сказанных им слов, но виду старался не подавать. Хотя, кому я вру, получалось у меня отвратительно. Историк оставил ключи на вахте, зашёл в гардеробную и забрал наши с ним вещи. Всё-таки его чёрное пальто сидело на нём неотразимо… Мы вышли из опустевшей школы на тёмную холодную улицу в полном молчании и направились неспешным шагом в сторону моего дома. Он молчал всю дорогу, а я не решался торопить и спрашивать что-то. — В общем, я уезжаю в командировку в Пермь на три недели, то есть приеду только двадцатого декабря, — наконец сказал Женя, а я уставился на него, будто он глупо пошутил. Серьёзно? Я же с ума сойду! Три недели? Это ж охуеть как долго! А как же история? Он действительно думает, что в этом нет ничего плохого? — Вам поставят замену на это время, хотя, будем честны, я не в восторге от новой исторички. Наши дополнительные занятия придётся немного откорректировать, вернее временно изменить формат. Всё-таки новый год уже близится, а на каникулах заниматься, я считаю, — кощунство. — мне казалось, что это какая-то неудачная затянувшаяся шутка, но по взгляду учителя было понятно, что он абсолютно серьёзен. Как всегда. Только всё более менее налаживается, случается какая-то хрень. Я тоже в шоке от своей удачливости, поверьте. — Я буду отправлять тебе конспекты тем на почту и давать задания, если ты пообещаешь мне добросовестно выполнять всё. — Мильковский улыбнулся немного грустно. — Евгений Александрович, я-то Вам обещаю, но… — мы приостановились с ним на месте, не двигаясь дальше. Он вопросительно посмотрел на меня, а я и не знал, нужно ли такое говорить. Эх, была не была, — Я буду по Вам скучать. Сильно. — Женя, услышав это, рассмеялся по-доброму и неожиданно прижал меня к себе. Я уткнулся носом в его грудь, крепче прижимая к себе и вдыхая его аромат, желая запомнить. — Я тоже, Кирюш, я тоже… — прошептал он мне на ухо, а я был готов на месте растаять от такой нежности. В этих словах для меня было всё сказано. Мы неохотно отстранились друг от друга, замечая, что мы почти подошли к моему подъезду, а с неба снова начали падать хлопья снега. Мы оба улыбнулись, смотря на снежинки. — Кто же, если не ты, будет тупить на уроках у меня, журналы вместе с собой за компанию ронять, провоцировать всячески, м? Ты думал, я не замечаю? — учитель хмыкнул совсем не зло, а я застенчиво опустил глаза в пол. Специально, зараза, смущает же! — Конечно, я буду по тебе скучать, Кирюш. Но я же ненадолго уезжаю… — успокаивающе произнёс Женя. — Да долго, блин! — перебил возмущённо я. Он смотрел и умилялся, как я злюсь. — И если Вы думаете, что в Перми я Вас в покое оставлю, то хрена с два! Я буду Вам писать, потому что… Потому что я ещё не придумал, но буду. — заявил я, а историк рассмеялся на мои заявления. Я тоже улыбнулся, — А если серьёзно, можно? Я Вам не помешаю?.. — Можно, конечно, не помешаешь. Пиши, если не забудешь, — кивнул преподаватель. Вроде, снег на улице, а у меня в груди распускаются лилии. — Не забуду. Буду Вам писать, — с благодарностью ответил я. Он смотрел на меня нежно так, что внутри что-то плавилось. Мне хотелось остаться с ним, хотелось быть всегда рядом. Даже если бы не было секса. Всё равно. Лучше Евгений Александрович без секса, чем секс без Евгения Александровича. — Спасибо, что проводили. — с улыбкой сказал я. — Не за что, Кирюш. Холодно на улице. Выпей чаю, как придёшь, и греться под одеялко скорее, чтобы не заболеть, понял? — мне стало очень приятно от такой заботы, я кивнул. — Понял, Евгений Александрович. До свидания. — с небольшой грустью произнёс я и готов был уже направиться к дому, как Женя меня остановил, обнял последний раз и поцеловал в макушку. — До скорой встречи, Кирюш.       Тёмная фигура преподавателя медленно удалялась в противоположную сторону, осыпаемая снегом, а я с улыбкой наблюдал это из окна, стоя в подъезде и печатая сообщение Диме. Кажется, я счастлив. Кажется, я тоже любим.

***

      Я начал скучать не через неделю и не через две, а прямо на следующий день после его отъезда. В понедельник у него самолёт, летел он первым рейсом, а я должен был идти в школу. Мне не хотелось выходить из дома, зная, что в этом городе нет моего Жени. В школе я сидел с грустным лицом, нехотя иногда что-то записывая в тетрадь от скуки и слушая вполуха. Гончаренко смотрел на меня с сочувствием, но ничего не говорил. От всех вариантов наебениться в хламину я отказывался, гулять тоже не ходил, да и не видел в этом смысла. Говорят, что когда теряешь, узнаёшь, как дорого тебе это было. Совершенно верно. Да, сложно, конечно, было видеться всего два раза в неделю, но это же уже хоть что-то! А теперь, зная, что мы не пересечёмся с историком случайно в коридоре, что он не улыбнётся мне на уроке и не зайдёт в столовую за булочками на длинной перемене, мне было грустно. Не хотелось абсолютно ничего, и даже снег, наконец выпавший и лежащий сугробами на улице, меня не радовал.       Не хотелось даже Нового года, а где это видано, чтобы я, Кирилл Тимошенко, не хотел праздника! Никогда такого не было. А сейчас я думал лишь об одном — скорее бы Мильковский вернулся из своей Перми. Моё меланхоличное настроение не разделял, кажется, в классе никто. Все радовались, как малые дети. В меня пару раз попали снежками второклашки у школы, и мой ненаглядный дружбан Дима с Анькой коллективно решили мне насыпать снега за ворот куртки в надежде развеселить. Но настроение так и не улучшилось, но зато к вечеру подняла температура под тридцать девять, что безумно перепугало маму. И началось… Горчичники-хуичники, градусники-хуядосники… Во мне было столько лекарств, что мною при особом желании можно было травить тараканов. Но утро четверга встретило меня с распростёртыми объятьями ужасной болью, ломотой и всеми сопутствующими болезни симптомами. Я слёг на целых две недели. Судьба, видно, посчитала, что раз моего любимого учителя в школе нет, меня там быть тоже не должно.       Зато у меня появилось больше свободного времени, чтобы учить историю. Ладно, кого я обманываю. Ничего я не учил, а просто зависал в интернете целыми днями, спал, ел, снова спал. И, конечно же, пиздострадал по Жене. В руки я брал из книг только КИМы, от скуки прорешивал варианты по истории. Попытался даже решить математику один раз и понял, что лучше её вообще не трогать, чтобы лишний раз не расстраиваться. Ко мне в гости иногда заходили Дима с Аней, раскаиваясь, что по их вине я заболел, на что я только отмахивался. Не они же заставили меня в мороз с открытыми щиколотками ходить. Сам дурак. Карина с Ланой тоже навестили несколько раз, и я был уже совершенно уверен, что они — лучшая пара. Никогда ещё не видел, чтобы люди настолько друг друга чувствовали. Мы с Мильковским — тема отдельная, это не считается. Еся уехала на какую-то конференцию в Нижний Новгород, а пацанов из параллели я чисто из принципа видеть не хотел. Да, мы с ними хорошо довольно общались, но ни заражать их, ни делиться личным с ними я не горел желанием.       Я решился написать преподавателю только в пятницу, понимая, что у него первые дни, скорее всего, будут самые загруженные. Он отвечал тепло, интересовался учёбой, давал мне пиздюлей за то, что я заболел, так ещё и ему ничего не сказал. От его сообщений у меня на лице появлялась улыбка. Это не человек, это какой-то лучик солнышка. Я внимательно читал и старался запомнить материал для подготовки к ЕГЭ, который мне еженедельно присылал учитель, и у меня даже получалось. Свободного времени у меня было вагон и маленькая тележка, но расходовать его с умом я не умел от слова «совсем», поэтому целыми днями слал Мильковскому мемы с котиками, на которые он традиционно отвечал вечерами. Температура держалась долго, но я был вполне себе счастлив возможности пообщаться с Женей побольше. Мы разговаривали обо всём. О погоде, о музыке, о любимой еде, о фильмах и сериалах. Педагог рассказывал мне о прочитанных книгах, а я к своему стыду понимал, что последнее, что я когда-либо читал, был «Гарри Поттер». Но всё равно слушать его было приятно, и буквально чувствовал, что границы между нами потихоньку стираются.       Я узнал, что он любит авторскую музыку и рок. Вот чего-чего, а этого я никак не ожидал. Оказалось, что мой учитель хорошо играет на гитаре и владеет ещё несколькими инструментами. Вот от этого челюсть у меня отвисла знатно, конечно! Что там я говорил про скрытые таланты? У него их дохера, как оказывается. Он рассказывал, что на самом деле уже работал по специальности ещё со время учёбы. А я и не сомневался, что он всегда был прекрасным учителем. Я готов был переписываться с ним сутками не отрываясь. Как бы то ни было, но я по-прежнему обращался к нему на Вы, а он называл меня Кирюшей. Если бы это делал кто-то другой, я бы послал сразу же. Ну мама не считается, мама это святое. Но от него это звучало настолько нежно и правильно, что я был готов мурлыкать. Гончаренко часто ныл про то, какая же бездарная историчка заменяет нашего историка, а я лишь смеялся. Зная нашего Женю, все остальные, наверное, будут уровнем ниже. Когда человек заинтересован в своём предмете, это чувствуется. Поэтому педагог — это всё же призвание.       Над уроками я особо не заморачивался. Всё равно проверять не станут. Мама долго задерживалась на работе, а то и вовсе выходила в ночные смены, поэтому я почти полностью был предоставлен сам себе. К концу следующей недели я уже со скуки готов был лезть на стену, а больничный мне так и не закрывали, поэтому я решил переделать все дела по дому, что только есть. Протёр везде пыль по нескольку раз, собрал ненужные бумаги и всякий мусор, помыл полы, закинул вещи в стиралку. Я пытался и готовить, но… Я больше никогда не буду этого делать, ибо спалить всю кухню риск слишком велик. Меня такая перспектива не привлекала. Я рассказал это Мильковскому, а он посмеялся над этим в голосовом. Я мог поклясться, что мне стало гораздо лучше от его смеха.       Выписали меня только в конце второй недели. Как раз к этому времени должен был вернуться преподаватель из своей командировки. Я скрепя сердцем сделал выборочно уроки, чтобы совсем не заругали в школе, и готов был выйти на учёбу. Изрядно помотанный, но набравшийся сил. Мысль о том, что Женя тоже приезжает и в понедельник уже будет в школе, радовала, а ещё радовало то, что совсем скоро начинались зимние каникулы. А значит, и Новый год был уже на подступах…

***

      Наступило двадцатое декабря. День, который я ждал больше, чем свой день рождения. Ладно, подвираю, но всё же. Я шёл в школу с небольшим волнением и трепетом в груди. Гончаренко ради такого случая решил посчитаться со своим фирменным приходом впритык к началу уроков и нагнал меня на половине дороги. Мы говорили о всякой ерунде, а я с предвкушением ожидал увидеть Мильковского. Дима не задавал лишних вопросов, по моей улыбке и влюблённому взгляду наверняка и так всё было понятно. Я уже знал заранее, что даже если судьба не захочет нас свести случайно с преподавателем, я самостоятельно поспособствую этому. У меня, между прочим, планы. Большие, ага. Прийти в столовую на длинной перемене, чтобы увидеться наконец с Женей — самое гениальное, что я в своей жизни придумывал. Оказавшись в школе, я слегка разочаровался. Одноклассники с уставшим видом сидели за партами, здоровались как бы нехотя. По одним было видно, что после очередной пьянки выжили немногие, а по другим — «сука, ЕГЭ скоро, сроки горят, а я ничерта не знаю». Однако, дома было лучше гораздо. В школе, как в аду — время тянется медленней.       Мы с Димой сели за нашу привычную последнюю парту, и вот тогда понеслось. Уроки сменялись со скоростью света, но при этом длились невыносимо долго. Я отсидел зад уже к третьему. А их на минуточку семь! Создавалось ощущение, будто все вокруг всё знают и понимают, и только я один такой тупой. Что ж, надо было всё-таки делать домашние задания, наверное. Учителя были тоже изнурённые, что оставалось им только почувствовать. Я с нетерпением ждал того, ради чего пришёл вообще сюда. Перемену после четвертого урока. Как только раздался звонок с злоебучей физики, я пулей вылетел из класса по направлению к столовке, а Гончаренко, еле поспевая за мной, побежал следом. Как там в песенке было? «Друг в беде не бросит, лишнего не спросит»? Спросит, конечно. Обязательно спросит. И будет желать услышать всё в мельчайших подробностях. Но задавать тупые вопросы не станет, потому что это и так очевидно.       В столовой, как обычно был бешеный ажиотаж. Все хватали и поглощали булки с библейской скоростью, гремели ложками, били чашки и проливали компоты. Ну а куда ж без этого? Тем не менее, я здесь был по спец заданию, а не для того, чтобы пожрать. Запыхавшийся Дима смотрел на меня, как на полоумного, но сказать что-то против не решался. Я слишком сильно, видимо, излучал позитивные волны. Мы с другом встали в огромную очередь ради приличия, а я невзначай окидывал взглядом всё помещение каждые двадцать секунд. Ну как невзначай…       Завидев в толпе знакомый силуэт, я рвано выдохнул. Сердце пропустило удар и ухнуло под рёбра. Я не верил, что тот, кого я так долго ждал, стоял буквально в двух-трёх метрах от меня. Дима лениво покосился и тоже замер. Я не знал, что нужно делать и нужно ли вообще. Гончаренко отошёл немного от своего ступора и толкнул меня, возмущённо сверля меня взглядом. Я жутко тупил, я стеснялся и понятия не имел, как следует поступить. Мильковский очевидно интуитивно посмотрел по сторонам, шагнул ближе, и мы столкнулись с ним взглядами. Я неуверенно улыбнулся, помахал рукой. Историк слегка растерялся, но быстро отошёл, сухо кивнул мне в знак приветствия и прошёл мимо, задев плечом и не удостоив даже улыбки. Вот в тот момент мне стало практически физически больно. Его поступок, будто удар под дых. Дима взволнованно посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на педагога, потом снова на меня. Я наверняка выглядел жалко, но старался хотя бы не подавать виду. Но Гончаренко был бы не Гончаренко, если бы этого не заметил.       Мне хотелось одного: вернуться во времени и никогда не встречать Женю, никогда его не видеть и не знать, кто он такой. Дать бы себе подзатыльник, когда он впервые зашёл в наш кабинет, и заорать со всей мочи: «Не смей в него влюбляться, идиот! Хочешь, пропускай историю и общество весь год. Хочешь, не поднимай никогда глаз на него. Не соглашайся на дополнительные и даже не думай сдавать ЕГЭ по его предметам. Пускай ты будешь не аттестован по его предметам, но никогда даже не пытайся сделать шаг к нему навстречу!» Мне хотелось закрыться от всего мира. Все наши переписки, пятничные вечера, проведённые вместе, тёплые объятия и поцелуи, мажущие то и дело мимо губ. Все они канули в омут. И если бы я встретил его при других обстоятельствах моей жизни, если бы случайно бы пересеклись в метро или на улице встретились бы взглядами. Я бы просто улыбнулся и прошёл мимо.       Дима же моего меланхоличного настроения не разделял. Всё, чего мне сейчас требовалось: тёплых объятий, кружки чая и оказаться на больничном неделю назад. Когда преподаватель запомнился мне самым влюблённым и нежным. Я не хотел бы видеть лёд в его глазах, лучше запечатлеть его в памяти прекрасным и чутким. Во взгляде Гончаренко же читалось только одно: готовность на преступление, а точнее убийство. Друг смотрел на спину учителя, буравя злым взглядом всю его фигуру, а я отсчитывал секунды, когда он взорвётся. Дима молча кусал щёку, стараясь немного прийти в себя, а я даже опасался сейчас до него дотронуться. — Кирюх, ты прости меня, конечно, но это уже перебор. Ты мой лучший друг, и никто не посмеет так с тобой обращаться. Я пойду сейчас и разобью ебальник этому мудозвону. — Гончаренко даже не смотрел в мою сторону, но я чувствовал весь его гнев, который тот вполне справедливо хотел обрушить на историка. Я замотал головой, не зная как бы начать говорить, чтобы слёзы от обиды не полились. Дима, не желая ничего слушать, бодро зашагал по направлению к Жене. — Дим, не надо, погоди! — я сглотнул ком в горле и сорвался за ним с места, пытаясь перегнать и не дать покалечить Мильковского. А это было довольно-таки сложно, учитывая, что в столовой была такая толкучка, что хоть падай, тебя всё равно понесут. Гончаренко был впереди, а я всё пытался протолкнуться быстрее. Мне несомненно были приятны эти его дружеские порывы, но чтобы его потом на учёт поставили за избиение учителя, мне не хотелось. — Дим! Блять, Дим, остановись! — я причитал позади друга, но он меня, кажется, уже не слушал. К тому же, в помещении стоял такой гул, что услышать было что-то на расстоянии сложно, если не невозможно. — Слышь ты, пидор! — крикнул Гончаренко, а у меня аж перед глазами потемнело. Так, нет, никаких здесь сцен. Я догнал наконец друга, но на его оклик уже повернулся Мильковский. Я умоляюще посмотрел на Диму, но это никак не повлияло. Оставалось только надеяться на благоразумие историка. — Отойдём? — сквозь зубы выплюнул он, глядя Жене в глаза, а тот невозмутимо кивнул. Я глубоко вздохнул, схватил Гончаренко за руку и побежал вместе с ними из столовой под лестницу, мысленно молясь, чтобы обошлось без убийств.       Дима, педагог и я прошли ближе к подвалу. Туда, где мы обычно прогуливали уроки. Мильковский либо был совершенно бесстрашный, либо умел хорошо драться, потому что не нервничал он совсем. Я просил друга остыть, не горячиться, умолял ничего не делать. Все слова будто улетали в никуда, но Гончаренко всё же кивнул и попросил чуть-чуть отойти и не мешаться под ногами. Возразить я не посмел. Кто ж стал бы, когда рядом находится человек, у которого явно кулаки чешутся избить одного идиота? Я встал чуть поодаль, готовый если что, сразу бежать разнимать их, и стал ожидать. Женя встал напротив Димы, так же ожидая от того первых действий, а тот вздохнул ещё пару раз глубоко, чтобы успокоиться. — Скажи спасибо, что Кирилл в тебе души не чает, иначе я бы сейчас не растрачивался на высокопарные фразы, а просто бы въебал. — произнёс Гончаренко, а у меня аж слегка отлегло. Хотя бы избиения не будет. Мильковский нахмурился. — Так вот, подонок. Я говорю один раз, поэтому внимай. Не знаю, чем ты таким заслужил Кирюху и его расположение, но мне вполне достаточно того, что ты делаешь ему больно. Я знаю его много лет и могу смело заявить, что он хороший человек. Тебя я не знаю, но ведёшь себя ты как говно. — я зажмурился, но мысленно согласился со всеми словами Гончаренко. Как бы только нас после его тирады со школы не выперли со справкой. Преподаватель ещё сильнее нахмурился. — Если мнишь себя взрослым, то и поступай по-взрослому. Мы тут не для того, чтобы в угадайки играть. И решать, конечно, за вас не мне, но ты для себя хотя бы уясни, чего ты хочешь. Он не заслужил к себе такого отношения, терпение у него тоже не железное. Хорош мозги уже канифолить. Поэтому ты либо поступай нормально по-человечески, либо отпусти и не мешайся. — я почувствовал укол в груди. Дима поставил его перед выбором, что я никогда бы не решился сделать. И я никогда не задумывался почему, но сейчас точно видел. Я всей душой боялся, что ответ будет отрицательным. Учитель перевёл взгляд на меня, задержал на долю секунды, а затем опустил глаза. — Я Вас понял. Это всё, что Вы хотели сказать? — сказал Мильковский на выпад ученика в его сторону. Он ничего не ответил. Снова. Я почувствовал себя неуютно, мне хотелось сбежать, а Гончаренко надменно посмотрел на него и кивнул. В его взгляде я заметил разочарование. Он тоже ждал объяснений от Жени, но тот как всегда ушёл от ответа. — В таком случае, я вынужден откланяться, меня ждут в учительской. Конечно, прошу прощения, но я не Дед Мороз, чтобы желания исполнять, не зная их. Надеюсь, всё нормально, Кирилл? Вы не держите на меня зла, как Ваш друг? — я разочарованно качнул головой не в силах выдавить из себя «нет» и тихо прошептал «извините». — Прелестно. До четверга, ребята.       Учитель обошёл напряжённого Диму, кивнул мне на последок и лёгкой походкой направился в учительскую на третий этаж. Гончаренко повернулся ко мне лицом, а не вполоборота, сочувствующе посмотрел, поджав губы, а я вымученно улыбнулся. Нам было обоим жаль, но я не хотел, чтобы друг за меня переживал. На душе было скверно, я грустно усмехнулся, прокручивая в голове строчку из какой-то песни. «Когда мне больно было и плохо, ты не спасал меня герой…»

***

— Ещё раз. Чё он ответил?!       Мы сидели в привычном кафе. Передо мной был как всегда латте, к которому я даже не притронулся то ли из-за нервов, то ли из-за полной апатии. Дима сожалеюще смотрел на меня, как и Аня. Они молчали, не зная, что и сказать на пересказ всей истории. Рыжеволосая уже слышала несколько раз её от Гончаренко, а тот являлся действующим лицом, поэтому шока у них особого это не вызывало. Что нельзя было сказать о Карине с Ланой. Обычно сдержанная и воспитанная Лана материлась так громко, что нам пару раз даже замечание сделали, а Карина даже не думала её успокаивать, соглашаясь с ней во всём. Только Еся сидела рядом со мной и обнимала меня, хотя бы как-то стараясь меня приободрить. Карина смотрела на меня так, будто сейчас выплюнет свой кипятковый капучино мне в лицо, а я даже на это был согласен. Мне хотелось только одного — мягкой кровати и сна. Вечер грёбанной пятницы. Кафе. Я заёбаный во всех смыслах этого слова. Ну или оттраханный, как вам угодно будет… Женя всё-таки своим традициям пятничного ритуала не изменяет. — А он ничего не ответил. Он просто перешёл на деловой тон и съебался. — ответил за меня Дима. Аня покосилась на меня, сочувственно качая головой, а я лишь отмахнулся. Последнее, чего мне хотелось после секса — обсуждать наши отношения с Мильковским. Лана встала, не говоря ни слова, глубоко вздохнула и сухо произнесла: — А сегодня вы с ним снова потрахались без объяснений. — как бы констатируя факт, а не спрашивая, сказала она, будто ни капельки не офигела. Я кивнул. Девушка вновь вздохнула и крикнула, — Да что за хуйня у вас происходит, мне кто-нибудь объяснит?! — посетители обернулись на нас, а бариста предупреждающе в который раз глянул, — Извините! — с нескрываемым раздражением в голосе сказала она и села обратно, утопая в объятиях Карины, которая на её фоне выглядела более уравновешенной сейчас. Или обкуренной, кто знает. — Полностью согласна с тобой, солнышко, только не кипятись так сильно. — сказала Карина, прижимая девушку к себе крепче. — Ну что сказать. Вам нужно поговорить, это дураку понятно. И я думаю, что сейчас самое время. Но решать конечно же тебе. — она заправила выбившуюся прядь волос Лане за ушко, и абсолютно серьёзно посмотрела на меня. Еся кивнула, немного улыбнувшись, будто подталкивая сделать шаг вперёд. Я устало вздохнул. — Дима же ему уже всё сказал. Это никак не подействовало. Моё решение здесь заключается только в одном: продолжать спать с ним без обязательств, либо разорвать контакт. — я взял чашку, стараясь не думать о том, что возможно придётся всё это закончить. Мильковскому всё равно, а значит, долго мы не продержимся. К чему было только давать ложные надежды? Я отхлебнул немного кофе, от чего внутри потеплело и задумался. А получится ли у меня его забыть теперь?.. Ответ был прост. Нет, но признавать этого я не хотел. — Только не знаю, смогу ли я теперь без него… — И согласна, и нет. Но не знаю, как объяснить, — вклинилась Аня. Гончаренко кивнул, тоже не решаясь продолжить речь. — Знаешь, Кирилл, — произнесла Еся, немного отодвигаясь от меня, — Если любишь, себе во вред делать ничего не нужно. Ты же сам понимаешь, что не хочешь его оставлять. — я задумался на секунду и тут же кивнул. Девушка улыбнулась. — Ну вот. Если хочешь моего совета: тебе нужно с ним поговорить. Без всяких третьих лиц. — Еся глянула на Диму, а тот улыбнулся и цокнул языком, но кивнул, — С ваших слов, он сказал, что не может выполнить желания, не зная его. Так расскажи ему об этом желании! Расскажи, что хочешь быть вместе и видеться не только по пятницам. Сейчас он знает, только чего хочет Дима. Ему нужно узнать, чего хочешь именно ты. Своей молчанкой вы ни к чему не придёте. Я не могу знать, что у него в голове творится, так пускай он тебе сам об этом расскажет. — я молчал и слушал. В её словах было больше логики, нежели во всех моих действиях вместе взятых. — Спасибо… — только и ответил я, обнимая Есю. Девушка похлопала меня по спине, тихо смеясь, а затем отпустила. — Мне бы очень хотелось, конечно, чтобы он сделал хотя бы один первый шаг мне навстречу… В общем, посмотрим. В конце концов, сегодня было крайнее занятие перед каникулами, а не последнее. — я улыбнулся, а с души будто бы камень упал.       Мы просидели в кафе ещё около получаса, слушая какие-то смешные истории из жизни каждого. Было уютно и тепло. Я понимал, что это скорее всего наша последняя совместная встреча в этом году в полном составе, ведь собрать всех вместе довольно проблематично обычно. На улице мела пурга, а мы смеялись, забывая обо всём на свете. Лана жалась плотнее к Карине, Дима крепко держал руку Ани в своей, а мы с Есей по-дружески обнимались. Время в такие моменты несётся с бешенной скоростью. Но именно сейчас я чувствовал себя на своём месте. Здесь, в кафе, под разговоры друзей и мысли о том, что всё получится. И совершенно неважно было, что я понятия не имел, куда буду поступать и буду ли вообще. Наплевать, что через шесть дней наступит новый год. Потому что мне было хорошо именно сейчас.       Вскоре все потихоньку начали собираться по домам. Дима с Аней ушли вместе первые. Еся сослалась на то, что отец с мачехой должен приехать к ним с мамой на новогодние праздники уже сегодня, и тоже убежала домой. А мы с Ланой и Кариной неторопливо собирались вслед за ними, пока кафе потихоньку пустело. Время близилось к десяти, на улице было темно и морозно. Я улыбнулся мысли, что сейчас приду домой и залезу под одеяло… А лучше вообще в ванну горячую… С пенкой… Карина помогла девушке надеть пальто и сама накинула на себя куртку, не желая застёгиваться. Тогда Лана легонько щёлкнула её по носу и сама застегнула молнию. Я невольно улыбнулся. Ну говорю же, между ними явно что-то есть! Почему никто не замечает? Мы вышли на крыльцо, и щёки тут же обдал мороз. По улице прогуливались люди: кто-то шёл с ребёнком, кто-то парой. Но для каждого была компания. Я посильнее натянул шапку на уши и шмыгнул носом. — Ну что? Вы на остановку? — спросил я, стараясь не глотать холодный воздух. Повторно заболеть не хотелось. Девушки хором кивнули. Карина взяла руку Ланы и положила к себе в карман, переплетя пальцы. — Тогда до встречи, — улыбнулся я, но приостановился. Мой интерес должен быть утолён, иначе я же умру от своего любопытства. — Можно вопрос? — Лана кивнула, не задумываясь, — Вы вместе? — девушки загадочно переглянулись. Карина, пряча улыбку за воротом куртки, повела бровями. — Может быть. Это значит «да».

***

      За окнами мёл снег, а моё настроение всё ухудшалось и ухудшалось. Я почти уже смирился с тем, что мой преподаватель — тупой баклан, не способный делать первый шаг, но узнав, что праздник я сегодня буду встречать в гордом одиночестве — вообще раскис. Я, конечно, взрослый уже мальчик и всё такое, но всё же. Маму вызвали на дежурство в ночную смену, а значит, встретить Новый год вместе можно вычеркнуть из списка. Я не любил праздновать в шумной компании, хотя пару раз выходил на подобные гулянки. Пойти гулять после боя курантов — да, конечно, но мне хотелось послушать речь президента дома. Узнав об этом, Дима предложил мне присоединиться к ним с Аней. Они хотели справлять Новый год вдвоём, а на меня вдруг нахлынула грусть и я отказался. Зачем я буду им мешаться, правильно? Не хотелось оставаться в компании третьим лишним. Предложение Карины и Ланы я также отклонил, говоря о том, что хотел сразу же лечь спать, а не мотаться где-то в состоянии пьяной креветки.       На улице потихоньку начало смеркаться, часы показывали четыре вечера, а я всё ещё пытался найти себе занятие на сегодняшнюю ночь. Пересмотреть все серии «Друзей»? Или может, лучше подрочить и лечь спать? В голову не шла ни одна дельная мысль, всё заканчивалось на том, что я оказывался в полном одиночестве звенящей тишины, изредка перебивающейся салютами и пьяными криками со двора. Ещё больше заставлял грустить только тот факт, что «как новый год встретишь, так его и проведешь». Судя по всему, дерьмово. Я посмотрел на дату на телефоне в надежде, что что-то изменится, но естественно всё было тщетно. Тридцать первое декабря. Четверг. И ни одного уведомления, кроме рассылок из групп. Я хотел бы сейчас тоже готовиться усиленно к празднику, пригласить к себе в гости друзей и хорошенько напиться, но одна мысль об этом вызывала тошноту. Нет, никаких гулянок. Мне и одному хорошо. Я устало повалился на диван. Ни одна треклятая пятница не шла в сравнения с этим ебучим четвергом. Я разблокировал телефон и начал тупо листать ленту.       От фоток с гирляндами и мишурой у меня уже начинался, кажется, восьмой приступ эпилепсии. Каждый считал своим долгом порадовать друзей в сети своими «атмосферными фоточками». Что за жуть… Я продолжал скролить ленту, пока не выцепил глазами знакомое лицо и тёплую уставшую улыбку. Я приостановился, думая, что мне померещилось, но это было так. На фотографии был Женя. Весь такой тёплый и уютный, в бежевом свитере и черных джинсах, закиданный бумагами со всех сторон. Я пригляделся и с лёгкостью узнал его кабинет. «Кто как проводит новый год? У нас романтический вечер с документацией, а у вас?» Я поперхнулся. То есть, он сейчас в школе сидит? Или это старая фотка? Я закусил губу, взвесил все «за» и «против» и открыл наконец наш диалог с учителем, пустующий со времён моей болезни. Я задумался и быстро начал печатать, чтобы не передумать. Кирюша 16:27 Здравствуйте. С наступающим Вас, Евгений Александрович. Чем заняты?       Ответ не заставил себя долго ждать. Как будто он только и сидел в диалоге и ждал сообщения. Уведомление, пришедшее на телефон заставило меня подскочить на месте и чуть не дрёпнуться с дивана. Да, феерично было бы.

Любимый учитель 16:27 Привет, Кирюш! И тебя. В школе сижу, журналы заполняю, документы проверяю. Скука. Ты как?

      Я фыркнул себе под нос. Так ему и надо. Это карма, я уверен, нечего было меня мучать и на нервах играть. Кирюша 16:29 Я нормально. Уже нашли с кем будете Новый год встречать?       Меня больно кольнуло осознание, что учителя наверняка ждёт какая-то компания, и он не будет встречать праздник с тазиком оливье перед теликом в полном одиночестве. Это как-то угнетало. Казалось, у всех есть пара или компания. У Димы Анька, у Ланы — Карина, Еся вообще с семьёй в Карелию укатила. Неужто я один такой ущербный?

Любимый учитель 16:31 Ага. Один, не считая документов.

Не один.       Мне хотелось или позлорадствовать, или посочувствовать, я толком не понимал. Я быстро поднялся с места, откинув телефон в сторону и подошёл к шкафу. Осмотрев придирчиво все вещи, я вынул оттуда розовое худи с черными джинсами и белую футболку, чтобы совсем на морозе не окоченеть. Мама говорила, что любить нужно безоговорочно и действовать с первым порывом. Если хочешь быть с человеком — будь, если хочешь прийти к своему любимому учителю тридцать первого декабря — иди. Ладно, конечно, мама второго не говорила, это я уже сам додумал, но всё же. Я быстро надел на себя вещи, не желая затягивать в этим. Чем больше думаешь, тем большая вероятность, что передумаешь. Мне такого не надо. Я посмотрел на себя в отражение заркала, причесался и сбрызнулся туалетной водой, оценивая свой образ. Вроде, не как бомж. Уже хорошо.       Я вылетел на улицу, не удосужившись даже застегнуть куртку по-нормальному, кое-как обмотав вокруг шеи шарф и мучаясь с молнией по дороге. Я не знал, что скажу учителю. Вот вообще. Абсолютно. Если кто-то хотел бы узнать, что было у меня в голове в тот момент, то я показал бы картину с перекати полем. Я старался идти быстрее, чтобы не успеть сильно замёрзнуть, не обращая внимания на уведомления. Мне бы сейчас до школы дойти, а там уже посмотрим. Я ни малейшего понятия не имел, что буду делать, но старался идти как можно увереннее. В конце концов, не съест же он меня. Я ж его досуг скрашивать по сути иду. Чего бы ему меня есть вообще? Я невкусный… Костлявый…       Увидев здание школы, до меня только начал доходить весь пиздец ситуации. Мильковский, который сидит со своими бумажками в школе и не подозревает ни о чём ровным счётом, точно не ожидал наверное меня увидеть. Интересно, он обрадуется? Что он сделает? Сегодня же четверг, конечно же, ничего. Я отогнал от себя эти мысли и побежал на крыльцо, распахивая перед собой дверь. В школе было значительно теплее. Я вдохнул тёплый воздух, стараясь растереть замёрзшие по дороге пальцы. На вахте сидел охранник, попивая чай и слушая старое радио. Я, в наглую игнорируя сменную обувь, натянул ради приличия бахилы и прошёл внутрь. Мозг ещё смутно понимал, что я творю, но было как-то наплевать. Если за счастье нужно бороться, я готов. В коридорах было пусто, а за окном уже совсем стемнело. Идя по этажу, нервы с каждым шагом всё больше и больше сдавали. Дойдя до открытой двери я остановился, глубоко вздохнул пару раз и постучал.       Мужчина отозвался положительно, и я, не медля ни секунды, зашёл в пустой кабинет, закрыв за собой дверь, и увидел сидящего за столом учителя, который что-то увлечённо записывал в журнале. Выглядел он замученным. Ему было явно не в кайф проводить здесь праздник, но это его работа. Мильковский потёр устало глаза, а во мне на секунду проснулось умиление, которое я тут же потушил. Не время. Я сюда пришёл не для того чтобы обниматься и делать вид, что у нас всё хорошо. Нам нужно поговорить наконец и расставить все точки над «i». И пускай даже мы расстанемся сегодня, этот вечер ничто не сможет сделать ещё более поганым. — Кирилл? — поднял на меня удивлённый взгляд Женя. Я шагнул вперёд, не смущаясь ни капли пристального взгляда, которым одарил меня педагог. Хотелось то ли материться, то ли целоваться, то ли вообще уйти. А может, и всё сразу. Напомните, а зачем я вообще пришел? С какой целью? — У вас же каникулы. Что-то забыл? — учитель смотрел на меня с недоумением, а мне было жутко обидно, что он ничего не понимает. Хотелось достучаться наконец до его сознания, сказать типа: «Хэй, привет, ты мне нужен, прикол, да?» И я понял, что сейчас самое время. — Ага… — скомканно кивнул я, — Забыл, что по четвергам я тебе не нужен. — моя фраза поставила историка в тупик, потому что он знатно подвис на пару секунд. Я смотрел на него со всей обидой и злостью, которая накопилась во мне за всё это время. Неужели он правда думал, что мне наплевать на него? Господи, да что я делал не так? — Прости, в каком смысле?.. — с тем же удивлением переспросил Мильковский. — Ты хотел, чтобы мы занялись сексом?.. Извини, я не в силах. Тебе, наверное, лучше уйти, потому что ничем хорошим это не закончится. Я учитель, а ты ученик. Не в стенах школы, не сегодня. — череда его слов пролетела мимо меня, а я ещё более озлобленно посмотрел на него. Он всегда такой тупица или прикалывается? — Да не хочу я с тобой трахаться, не переводи стрелки! — не выдержал и крикнул я. Хотелось плакать от обиды. Он серьезно думал, что я просто хочу спать с ним?.. — Господи, какой же ты… Невыносимый, блин! Как мне это всё надоело уже!.. — я зарылся пальцами в волосы и сел за первую парту прямо перед Мильковским. Тот озадаченно смотрел на меня и становился серьезнее. — Зачем ты меня мучаешь? Чего ты хочешь от меня? Чтобы я унизился? Чтобы бегал за тобой и трахался по углам по пятницам? Так вот, смотри, я здесь! Унижаюсь прямо сейчас. — Женя свёл брови к переносице, а я даже не собирался останавливаться. Всё, что давно накипело, сейчас грозило выплеснуться на него огромным потоком. — Я не по… — начал было свою шарманку учитель снова, но я не дал ему продолжить. — Не перебивай! Всё ты понимаешь, вот только почему-то видеть не хочешь, что ты мне нужен! — я готов был прямо сейчас сорваться на истерику. Историк поджал губы и удивлённо глянул мне в глаза. — Я за тобой бегаю уже два месяца! Два, твою мать! Творю всякую дичь, провоцирую, что ты конечно же охуительно замечаешь, но что-то, блять, безрезультатно! — в голосе было столько разочарования, что я чуть ли не желчью плевался, — Пишу ему, встречи ищу, время даю, мозг не трахаю… А в ответ тишина. На тебе, Кирюша, хуйца с маслицем, большего не заслужил. Так?! — по щеке невольно скатилась слеза. Педагог хотел было прикоснуться ко мне, но я одернул руку, — Нет, не трогай! Хватит. Мне не нужны твои жесты, если за ними ничего не стоит. Ты мне нужен. Не по пятницам, а постоянно. Быть с тобой хочу, вкуриваешь? Погромче повторить, может? Ответ мне как бы тоже нужен. Прямой, а не косвенный, могёшь, Евгений Александрович? — Мильковский смотрел пораженно, не отводя взгляда. Я смахнул слёзы рукавом и ожидал ответа. — Ты правда хочешь этого? — он смотрел на меня неверяще, что я аж поперхнулся и округлил глаза. А до этого момента то есть непонятно было?! Я шмыгнул носом и активно закивал, не сводя с него глаз, будто боялся, что Женя исчезнет. Но он не исчезал, — Кирилл… Я… Мне нечего сказать, я немного в шоке, извини, но… Я не думал, что… Ты хочешь быть вместе… — я истерично захохотал. У меня аж живот заболел от смеха. Глаза щипало от слёз до сих пор, а я всё никак не мог остановиться. Учитель выглядел ошарашенным, не зная, как прекратить этот приступ смеха. — То есть… Погоди, — я еле успокоился, вытирая слёзы с уголков глаз, — Ты на полном серьёзе сейчас хочешь сказать, что все мои попытки ты принимал только за желание переспать? — Женя посмотрел на меня и неуверенно виновато кивнул, а я вновь загоготал на весь кабинет, — Боже мой, два дурика!.. Один постарше, другой помладше… Ещё скажи, что влюблён, но думал, что я нет, поэтому молчал. — Ну… Как бы тебе сказать… — замялся преподаватель, давя улыбку и смех, — В общем, да, это так, — он зажмурился и рассмеялся от глупости. Я продолжал ржать до тёмных кругов и звёздочек перед глазами. Да, это моя жизнь. Да, у меня как всегда всё через жопу. — А теперь по порядку. Почему ты решил, что мне не нравишься? И какого чёрта отталкивал меня всё это время во все дни, кроме пятниц-развратниц? — я немного успокоился, пришёл в себя. Мне хотелось правда узнать, откуда вся эта чушь появилась в этой светлой головушке. — Ну во-первых, знаешь какой славой ты в этой школе пользуешься? Все про тебя говорят, Кирюш. Я конечно не сталкер, но заметил тебя ещё на линейке первого сентября, когда с резюме носился и пытался устроиться. Поспрашивал там, поискал и понял, что партнёров тебе хватает, отношений завались, а тут я со своим «понравился, зацепил». — настал мой черед удивляться. То есть, он меня видел до нашего знакомства? Охренеть заявочки! — Ну и понял, что нам с тобой вообще никак нельзя, мы совершенно разные. Поэтому я решил: не можешь стать любимым, стань врагом. Ну а на первом уроке что-то перемкнуло, я понял, что никаким врагом я быть не могу и не хочу. — Блин, получается ты всё это время молчал! А потом? Почему потом не признался? Почему избегал, мы же переспали, чего терять уже? — меня распирало от вопросов и удивления. Всё потихоньку начинало складываться в один большой пазл. — Когда ты начал свои махинации, я сорвался. И первое время себя очень за это корил. Не хотел, чтобы тебе было плохо со мной, не хотел тебя сковывать в действиях, понимаешь? Я принимал тот факт, что ты мог быть ещё с кем-то, потому что не знал тебя совсем. Я решил, что нам не следует переходить хотя бы последнюю грань. Никаких отношений. — Женя смущённо опустил взгляд на свои руки, а я боялся его перебить и потерять нить повествования. С каждым его словом мне становилось понятнее, почему он поступал так или иначе, и если бы я не тормозил, мы могли бы разобраться во всём куда раньше. — Я боялся, что ты наиграешься и уйдёшь, поэтому мне важен был тот самый барьер. Но каждый раз, Кирилл… Каждый раз, когда мы оставались наедине, я не выдерживал. И это превратилось в привычку, стало чем-то нормальным. — историк пожал плечами, неловко улыбнулся. — Я не хотел, чтобы всё это превратилось в панибратство, не хотелось оказаться очередным просто партнёром. Можешь мне не верить, но я продолжал любить тебя с самой первой встречи и люблю до сих пор. А когда Дима тогда позвал на разговор, я совершенно запутался… Я не понимал, что ты хочешь от меня… — я встал со своего места, подошёл к учителю, улыбаясь, как бы желая показать, что опасности из себя никакой не представляю ни для его репутации, ни для него самого. — Жень? — мужчина поднял на меня свои виноватые карие глаза, ожидая вердикта. Его выражение лица заставляло меня умиляться. Боже, какие же мы оба придурки… — Я тебя тоже люблю. Пожалуйста, верь мне. И пускай слухи останутся лишь слухами… Мы… Давай попробуем заново?.. — я с надеждой смотрел на него, боясь, что сейчас меня снова оттолкнул и пошлют, но он этого не делал. Мильковский очаровательно улыбнулся, сквозь прищур посмотрел на меня ещё раз и наконец кивнул. — Давай, Кирюш, — это был мой Женя. Именно мой. Такой нежный и влюблённый, светлый и чистый. Он был мой целиком и полностью. — Ну что, Кирилл Тимашенко? Тема: итоги первой мировой войны. Не желаете ответить? — шутливо спросил он, лукаво глядя на меня сквозь ресницы. Я хихикнул, смущённо опуская взгляд. Это было наше знакомство. Первая встреча для меня и не первая для него. — Желаю, Евгений Александрович, — кивнул я, — Готов рассказать Вам всё на любом языке мира, если только потом будет по-французски. — педагог рассмеялся на мой каламбур. Мне было хорошо, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. В глазах Жени я видел то же самое. — Ой, а я на первом свидании не целуюсь, — также шутливо сказал он и легонько щёлкнул меня по носу. Я смешно наморщил нос. Да, были конечно свои плюсы и минусы у знакомства с нуля. Но правила же созданы для того, чтобы их нарушать? — Ой, а я целуюсь, знаешь?       И не дав ему вставить ни слова, я быстро опустился ниже и прикоснулся своими губами его губ. Историк сначала удивился, затупил, не ожидая такого резкого поворота, но быстро поддался, расслабил рот, позволяя поцеловать его. Это был наш первый поцелуй и наречённое первое знакомство. Он усадил меня к себе на колени. Я аккуратно покусывал его губы, совсем не пошло, желая запомнить этот вкус, а он перенимал медленно инициативу. Его руки на моей талии лежали настолько правильно, а внутри было так тепло, что не оставалось ни малейшего сомнения в правильности происходящего. Женя смаковал поцелуй, растягивал его, но как только нам обоим стало не хватать воздуха, нехотя отстранились друг от друга. Он выглядел ещё красивее, чем обычно. Я счастливо улыбался, не думая о том, что будет потом. Сейчас мы здесь и у нас наконец-то всё наладилось, а что будет потом — неважно. — Слушай… Раз уж так получилось, что и ты, и я остались одни встречать Новый год… Может, это знак и нам следует встретить его вместе? — я вопросительно глянул на него, думая, каким же окажется положительный ответ. Мильковский нарочито серьёзно нахмурился, приобнимая меня одной рукой за талию. — Даже не знаю… — наигранно протянул он, а я его игре ни капли не поверил, продолжал улыбаться. Женя на секунду остановился, выдерживая свою театральную паузу, а затем произнёс, расплывшись в доброй улыбке, — К тебе или ко мне?       И не было больше никаких сомнений. Я нашёл своё счастье под Новый год. Плевать, что будет потом. Я знал точно, что дальше — только лучше. Ведь как Новый год встретишь, так его и проведёшь.