Hyunjin loves…

Хёнджин чувствовал себя слегка воодушевленным, ведь ему нравились шоу подобные «Besties on besties», где участники должны были, продолжая рандомные фразы, раскрывать тайны друг друга. Хван уже знал, что ему предстоит много смеяться, ведь так сложно сдержать смех, когда один конкретный человек в духе и готов язвить без передышки. Этот самый человек сидел где-то за спиной Хёнджина и что-то задорно обсуждал с Чаном. Хотел ли Хван сидеть рядом с Ким Сынмином? О да, безусловно! Он безумно этого желал, но не успел из-за своей рассеянности. Хёнджин совсем немного завидовал лидеру, который продолжал купаться во внимании Кима, но виду не подавал, тем более запись вот-вот должна была начаться. Оказаться мишенью для Сынмина на развлекательном шоу — последнее, что хотел Хёнджин прямо сейчас, ведь шутки Ким отпускал всегда колкие, а иногда даже обидные и ранящие. Или просто Хван слишком близко принимал к сердцу каждое сказанное им слово. Мемберы сидели в два ряда, первый ряд состоящий из Джисона, Чана, Сынмина и Минхо расположились на высоких стульях, а вторые — Чанбин, Хёнджин, Чонин и Феликс сидели на обыкновенных низких. Хван на автомате присоединяется к общему громкому приветствию, затем фокусируется на задумчивом голосе Чана, который считывает предложение с экрана: — Кто считает, что знает больше всех об участниках? Эм… — сосредотачивается лидер, чтобы ответить на вопрос, но не успевает. — Чанбин! — отвечают сразу несколько парней, среди которых и Хёнджин. — Спасибо… — заметно, что Со смущен, но также он несомненно согласен с парнями и гордится собой. — Он центр «Stray Kids», — обосновывает всеобщий ответ Хёнджин, ведь он всегда так искренне считал. Со Чанбин довольно комфортный и веселый человек, с которым есть о чем поговорить, и на него всегда можно положиться. — Да, он центр, — подхватывает Чан, другие тоже активно кивают. — Я сердце «Stray Kids», — самодовольно заявляет Чанбин, забавно морща нос. Джисон тут же опускает руки на массивные плечи Бина, поддерживая его хвастовство. — Большое сердце! — Хёнджин начинает мять ближайшую к себе руку Чанбина, а Джисон, сидящий над Со, соглашается с Хваном и хлопает Чабина по крепким плечам ещё сильнее. Тем временем на экране появляется первый вопрос, Чан снова читает его вслух. Мемберов просят описать их дружбу в трех словах. Все задумчиво мычат, Сынмин, недолго раздумывая, выдает первый: — Я, — он отсчитывает один, распрямляя мизинец и разворачивается в сторону Бана — люблю, — безымянный палец указывает на второе слово, — вас, — наконец, шатен распрямляет средний палец, тем самым показывая, что описал тремя словами их дружбу. — Ы-ы-ы, — морщится Чан, оказавшийся ближе всего к признанию Кима. Остальные участники тоже разделяют «фу» лидера. — Это такой кринж, — Джисон весело тычет в Сынмина пальцем. Все остальные, в том числе и Ким, громко смеются и раздумывают ещё над вариантами. Хёнджин понимает, что Сынмин не вложил в свою шутку никакого особого смысла. Он просто дразнил всех подряд, играл, как всегда — легко, остроумно, беззлобно. И всё же... от этих простых слов у Хвана внутри будто что-то развернулось, согрелось. Тепло пронеслось по груди мягкой волной. Пусть это было сказано вполголоса, пусть даже в шутку, но Ким любит их. По-настоящему. И от этой мысли Хёнджину хочется улыбаться — потому что в последнее время ему всё чаще казалось, что Сынмин ускользает, отдаляется, словно становится кем-то посторонним. Когда-то они делились всем — страхами, надеждами, самыми уязвимыми кусочками себя. И всё же Хёнджин знает, от кого пошли эти трещины. От него. Потому что, когда в нём начали рождаться чувства — странные, пугающие, слишком настоящие, — он сделал единственное, что казалось ему тогда правильным: отступил. Отстранился. Стал холоднее. Стал меньше говорить, меньше касаться, меньше смотреть. И каждый раз, когда Сынмин, ничего не подозревая, смотрел на него с той самой доброй улыбкой, Хёнджин чувствовал, как ломается сам. Он грустил по ним. По их прежним разговорам, по откровенности, по лёгкости, которая была раньше. Но работа, съёмки, танцы, заученные улыбки — всё это отвлекало, приглушало. Айдолская жизнь не оставляла времени на самокопания, а значит, и на боль. И всё же в такие редкие моменты, как сейчас, когда Сынмин смеётся, и взгляд его на секунду цепляется за Хёнджина, а на губах расцветает знакомая полуулыбка, — сердце Хвана замирает. Что-то шевелится в груди, расползается нежным трепетом. Он ловит себя на том, что ждёт этих взглядов. Что, как ребёнок, радуется каждому случайному касанию. Когда-то у него была робкая надежда. Но с годами она угасла, осыпалась пеплом. Он понял, что Сынмин не интересуется парнями. И уж тем более — Хёнджином. Это влюбленность без права на взаимность. Без шанса и продолжения. Безответная любовь, запертая в железный сундук и утопленная где-то на дне его души. Звучат ещё несколько вопросов, Хёнджин охотно участвует в обсуждении, но чаще он просто надрывает живот от смеха. На четвертом вопросе, Ким буквально решает добить пустой желудок Хёнджина и громко заявляет: — Бан Чан такой старый! Чан наигранно вздыхает, но соглашается, остальные же взрываются безудержным смехом. Хёнджин поворачивается всем корпусом к Сынмину и дает ему «пять», то же самое проворачивает и Хан. Приятное тепло оседает на прохладной ладони Хвана, ему нравится касаться Сынмина, даже если это мимолетное ничего не значащее прикосновение. Хёнджин старается не думать о том, что ревнует Сынмина ко всем мемберам. Прямо сейчас к лидеру, которому приходится не сладко из-за шуток младшего. Седьмой вопрос, появляется на экране как бельмо на глазу Хвана, и он внутренне содрогается: лишь бы Сынмин не выдал что-то слишком личное, что-то со времен их шоу на выживания. Ведь именно на этом шоу, Хёнджин осознал, что его влечет к парню... К Ким Сынмину. И он с юношеской наивностью пытался привлечь его внимание самыми разными способами. Именно на этом шоу между ними зародилась крепкая дружба, которую Хван сам же и разрушал в последствии. Но сейчас не об этом, а о липком страхе, который ползёт по спине блондина в ожидании ответов. — Хёнджин любит… — начинают проговаривать предложение вслух сразу несколько парней. — STAY! — громко заключает Чанбин, а Хёнджин молча благодарит его и соглашается, надеясь, что на этом они закончили с этим вопросом. Но неожиданно мелодичный голос раздается на всю студию, беспощадно пробивая хрупкое сердце Хвана насквозь: — Хёнджин любит Феликса-а-а! — выкрикивает Ким и слышит взрыв смеха, тут же присоедняясь к всеобщему громкому хохоту, а на душе у него расцветают бутоны, ведь так приятно, когда с твоих шуток смеются. Сегодня он в ударе: то Чана назовет стариком, то Чанбина ничего не умеющим, но эта фраза далась ему особенно легко, ведь так хотелось развеселить Хёнджина. И Сынмину кажется, что среди восьмерых, звонче всех смеется Хёнджин, эти звуки растекаются патокой по внутренностям Кима. Ему нравится чувствовать эту близость с Хёнджином, ведь он так соскучился по нему. Он обожает Хёнджина как мембера, как друга, как личность. И ему нравится, как сужаются глаза блондина от звонкого хохота всю съемку, и как он на протяжении всего времени разворачивается к нему, чтоб коснутся своей бархатной ладонью, отбивая «пять» и поддерживая каждую его шутку. По скромным наблюдениям Кима, Хёнджин и вправду любит Феликса. Но ведь это не значит, что Сынмину нельзя украсть у него чуточку внимания. Он восхищается Хваном — сценической страстью, глубиной эмоций, тем, как тот буквально горит. Они такие разные… даже смех у них не схож. У Хёнджина — громкий, раскатистый, озорной. У Сынмина — сдержанный, зажатый, прикрытый ладонью, будто стыдливый. Ким любит психологию, книжки говорят: противоположности не так уж и хорошо совместимы, куда лучше ладят похожие люди. Поэтому он и соглашается с фанатами: Ли Феликс — настоящее солнышко... Яркий, теплый, лучистый — именно такой нужен Хёнджину. А в это время Хёнджину хочется разорвать Ким Сынмина в клочья. В висках пульсирует бешенство, сердце бьётся с такой силой, будто хочет вырваться из груди. Он с трудом сдерживает себя — не из-за камер, а потому что знает, что даже если стереть Сынмина в порошок, это не утешит ту боль, что раздирает его изнутри. «Как избавиться от этих безнадежных чувств?» — оглушительно пульсирует в голове Хёнджина, пока он истерично смеётся над тем, что «любит Феликса». Будто это не он, а кто-то другой, вывернутый наизнанку. Как будто его оболочка — живая, смеющаяся, беззаботная — лишь тонкая пленка над гниющим месивом внутри. Глаза Хвана засланы пеленой слёз — не тех, что льются наружу, а тех, что застряли где-то глубоко, между горлом и грудной клеткой. Он чувствует руку Сынмина на своём плече и оборачивается. Тот сияет, расправив плечи, такой счастливый и беззаботный. Ким прикасается к нему мимоходом, ничего не зная, ничего не понимая. А Хёнджин весь сожжён дотла одним только этим прикосновением. Чанбин пару раз косится на Хвана и, словно прочувствовав всё до капли, ободряюще кладёт ладонь на бедро. Но Хёнджин не замечает прикосновения — он весь в своей боли. Ему безумно больно. Невыносимо. И за эту боль Ким Сынмин обязательно ответит.