Hyunjin loves…

— Снято, спасибо за работу! — басит режиссер и получает вместе с остальным стаффом вежливые поклоны и слова благодарности от парней. — Stray Kids, приходите к нам ещё! — Обязательно, — светит ямочками Чан, идеально отыгрывая смущение. И недовольно замечает, как Хёнджин под шумок ускользает из помещения. — Сегодня Ким Сынмин был неподражаем, — улыбается сценарист-постановщик. — Спасибо всем за работу! Вы все молодцы! — Сынмин опустил всех по полной, — смеется Минхо. — Но знаете, я тоже заметил, что с Чана песок уже сыпется. — Я действительно стар… — пухлые губы Бана опускаются совсем по-детски и он чуть ли не хнычет, смотря на Минхо. — Но и ты не молод! — Эй, хён, — наигранно милым голосом произносит Сынмин, свисая на плече Чана, — Чан-и хён, ты совсем не старый, ты очень молодой, твоя спина просто титановая. Только гляньте, он же статуя греческого бога, — лидер получает несколько поглаживаний по плечу и расплывается в теплой улыбке. На Сынмина злиться невозможно, тем более Чан прекрасно понимает, что это всего лишь глупые шутки. А вот кто действительно ничего не понимает — так это Хван Хёнджин. Сразу после слова «снято» блондин машинально кивает, поспешно благодарит всех присутствующих и вылетает со съёмочной площадки. Он идёт вслепую, как во сне, будто через мутное стекло — взгляд затуманен, дыхание сбито, в ушах стоит гул. Как он находит туалет — сам не помнит. Просто инстинктивно толкает первую попавшуюся дверь, с грохотом захлопывает её за собой и оседает вниз, спиной припадая к холодной металлической поверхности. Металл жжёт сквозь одежду. И он цепляется за это ощущение, как за спасательный круг. Концентрируется на холоде, на давящей тишине, на пульсе, что гремит в горле. Но всё зря. Горький, рваный всхлип прорывается через стиснутые зубы, сминая остатки самоконтроля. Он чувствует себя отвратительно, до тошноты жалким. Как будто весь мир рухнул прямо на него. — Нет… Только не это… — шепчет блондин, зажимая рот дрожащей рукой, пытается не дать себе сорваться на еще один всхлип. Он не собирается плакать. Тем более — навзрыд. Это ведь даже не повод... ну, не настолько серьёзный. Правда? «Подумаешь, этот идиот сказал, что я люблю Феликса… И что? Какая, к чёрту, разница? Это же просто дурацкая шутка…» — Хван лихорадочно гоняет мысли по кругу, но каждая из них натыкается на боль, как на острые края. Его глаза наполняются слезами, а плачь переходит в истеричный смех. Он резко вытирает влагу на щеках ладонями, пытается стереть с себя унижение. Вскакивает и с неуклюжей решимостью направляется к раковине, чтобы засунуть голову под холодную воду. Но в последнюю секунду осекается и убирает высветленные волосы с лица, чтобы не намочить, и набирает в дрожащие ладони воду. Несколько резких движений — и холодные брызги разбиваются о раскрасневшееся от безнадёжности лицо. Раз, другой, третий… пока кожа не начинает неметь, а вместе с ней немного и чувства. — Чертов… Ким… Сынмин… — шмыгает носом блондин, рассматривая свои красные опухшие глаза. — Почему именно он?.. — усталая усмешка скользит по губам, полная отчаяния. Что это было? Что с ним? Почему в груди так жжёт, будто туда всадили гвоздь? — Хёнджин, ты здесь? — негромко спрашивает Феликс, дергая за ручку. — Почему дверь заперта? — Ли прикладывает больше сил, стараясь открыть дверь. — Хёнджин?! — Я что-то не то съел, скажи хёну, что вы можете возвращаться без меня. Я приеду сразу же, как только меня перестанет выворачивать, — голос звучит очень размеренно, как будто бы Хван не бился в агонии пару минут назад. — Я могу остаться с тобой, если ты хочешь… — предлагает Феликс. — Не нужно, я в порядке, Ликс-и, — отрезает Хёнджин. — Ты можешь просто сказать ему, что я влюблен в Чанбина. Не думаю, что Сынмин это кому-то ещё расскажет, но по крайней мере он перестанет делать тебе больно своими словами. — Ликс, я не собираюсь ставить тебя в неловкое положение перед Бином. И меня не задевают слова Ким Сынмина, — гадкая ложь, но ему не хочется, чтобы Феликс беспокоился. — На самом деле Бин-и всё знает. — Что? — удивляется Хёнджин, отвлекаясь от собственных проблем. — Ты ему признался? — Нет, я поцеловал его… — Ликс... ты сумасшедший! — Он сказал, что я ему тоже нравлюсь, но пока он не готов к отношениям, а я не хочу давить. — Не мне судить, — горько усмехается Хёнджин. — Возвращайся к другим, я в порядке. — Хорошо, только не выключай телефон. — Не буду, — Хван слышит удаляющиеся шаги и выдыхает, прислоняясь к двери. Теперь, когда он снова остался один, в голову лезут ещё более нездоровые мысли. А что если… признаться? Взять и просто вывалить на Сынмина всю правду? Схватить его, не дать опомниться, и жадно поцеловать. Сама мысль об этом казалась безумной. Немыслимой! Хёнджин уже видит, как всё рушится... Ким с отвращением оттолкнет его, возможно, ударит. Он начнёт избегать, сторониться, будто рядом с ним нечто неправильное. И всё... Конец. Зато хоть на одно короткое мгновение Хёнджин почувствовал бы облегчение. Почувствовал бы вкус его губ, которые так часто снились ему ночами... Что будет потом, когда он сбросит с души этот груз? Больше никаких случайных касаний, ни капли нежности. Он уже не сможет невинно схватить Сынмина за руку, обнять его сзади, притворяясь уставшим, только чтобы почувствовать тепло любимого тела. Не сможет снова лечь на него всем весом и утопать в бешеном трепете собственного сердца, как будто всё в порядке. А ведь может быть и хуже... Куда хуже. Что, если Ким посмотрит на него как на что-то мерзкое? Что, если станет чужим навсегда, без шанса на возвращение, без возможности даже просто быть рядом? Хёнджин сжимает пальцы в кулаки, будто это поможет удержать чувства внутри. Но они давно вышли из-под контроля. И, кажется, его собственное сердце — главный предатель в этой истории. — Ты тут уже час торчишь. Я ведь говорил тебе, не пить столько кофе на голодный желудок, — доносится сквозь дверь голос Кима, лениво-язвительный, как будто ему действительно смешно. — Или ты опять булок переел, мучной мальчик? Фразы заходят под кожу, как иглы. Внутри Хвана всё мгновенно сжимается от ярости. — Что ты здесь делаешь? — рявкает Хван, злой до предела. Ни тени иронии, только сдерживаемое бешенство, копившееся давно и рвущиеся наружу. За дверью наступает гробовая тишина, затем слышится неловкое покашливание. Ким наконец понял, что зашёл слишком далеко. Только уже поздно. — Феликс сказал Чану, что ты чем-то отравился... — И что? — снова грубить Хёнджин. — Наш самый лучший лидер в мире хотел бросить свои дела в студии и остаться с тобой, но я убедил его заняться работой, а сам остался вместо него. От тебя столько проблем, глупый хорек, — последняя фраза сказана не с упреком, а с весельем, но Хёнджин все равно ломается. Сынмин улавливает резкий щелчок — дверь приоткрывается с противным скрипом. И перед ним возникает Хёнджин... Глаза налиты кровью, капилляры лопнули, как тонкие нити под давлением; взгляд мутный, но всё ещё свирепый, как у раненого зверя. Пухлые губы, покусанные до боли, жестко произносят: — Я твой хён, следи за своим поганым языком, — тон Хёнджина режет слух, и он со злостью тычет Сынмина в грудь. — И проваливай уже. О шарашенный Сынмин отшатывается. Хёнджин никогда раньше не говорил с ним так. Никогда не смотрел с таким холодом и злостью. — Никто тебя не просил о помощи, Ким Сынмин, — продолжает презрительно Хван. — Мой менеджер здесь, тебе не нужно было оставаться. И я, блять, не собирался доставлять кому-либо проблем. Тем более тебе. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает Сынмин и выглядит так по-щенячьи озадаченно, что Хвану хочется завыть от бессилия. — Ты плакал? — С чего бы мне это делать? Когда людей тошнит, они выглядят примерно вот так, — указывает на свое лицо Хёнджин, закатывая глаза. Он вцепляется ногтями в ладонь, как будто это поможет удержать остатки самообладания. И, казалось бы, этот момент идеальный, чтобы сказать всё... Признаться. Но Хёнджин задыхается от страха. Он трус! — Ты выглядишь… не очень, как-то странно, — осторожно продолжает Сынмин, не понимая, что наступает прямо на открытые раны. — Странно? Нет, странно то, что ты не позвал Феликса остаться со мной, а вызвался сам. По твоим же словам, я же его люблю, да? Так зачем мешать нашей великой любви? — голос срывается, губы дрожат и слёзы снова подступают. — Так вот в чём дело… — Сынмин хлопает глазами, как будто только сейчас дошло. — Прости, я не хотел. Это была просто шутка. Господи… я такой мудак! — его виноватый взгляд падает вниз. У Хёнджмна кружится голова. Неужели… Ким понял? — Сейчас мы редко общаемся, но твоя тайна будет в сохранности. Ты можешь доверять мне. — Что? — внутри Хвана всё взрывается от возмущения. Ему уже не хочется плакать. Хочется кричать. Орать так, чтобы сорвать голос, чтобы Сынмина оглушило. — Думаю, тебе стоит признаться Феликсу. Он явно би... У тебя все шансы, — искренне советует Сынмин, по-щенячьи вдохновлённый. И этим добивает окончательно. Вселенная Хёнджина схлопывается в точку — в одно слово: идиот. Этот упрямый идиот до сих пор думает, что дело в Феликсе. Хвану хочется прямо сейчас растворится в воздухе, сгнить в земле, разбухнуть в воде — что угодно, лишь бы не видеть это душераздирающее «понимание» в глазах напротив. — Я не думал, что ты правда влюблен в Феликса, — не затыкается жестокий рот Сынмина. — Прости меня, пожалуйста. И больше не плачь из-за этого… Ли Феликс окажется дураком, если не примет твои чувства. Думаю, у вас всё получится как у Минхо и Джисона. Не расстраивайся больше, тебе всего лишь нужно набраться немного смелости и признаться. — Я не люблю Феликса! — рявкает Хёнджин и пятится назад. — Хватит нести чушь! — он почти захлопывает дверь перед самым носом Сынмина — не для защиты, а чтобы не дать себе сделать хуже. — Хорошо-хорошо! — Сынмин поднимает руки, будто сдаётся, но шаг всё равно делает. Смело заходит, словно не замечает, как Хёнджин дрожит от ярости. И на лице у него эта дурацкая ухмылка: «Так я тебе и поверил, ага». — Но ты всё равно можешь довериться мне. Я на твоей стороне. — Ты невыносим! Выйди... — цедит сквозь зубы Хёнджин, его ноздри начинают раздуваться от нехватки воздуха. Он в огне, и один тупоголовый щенок вот-вот сгорит в этом пламени. — Я приведу себя в порядок и поедем дальше по расписанию. — Может, тебе стоит вернуться в общагу? — Хёнджин на хую вертел эту заботу, ещё немного и можно будет выносить отсюда труп Сынмина. — Я смогу убедить всех, что тебе не здоровится, но не настолько, что нужно обращаться к врачу. — Может, ты уже выйдешь? — обреченно вздыхает Хван, больно оттягивая собственные волосы в попытке убрать мешающие пряди. — Как скажешь, — послушно кивает Сынмин. — И, Хёнджин… правда... ты можешь на меня рассчитывать. — Иди уже, — Хёнджину хочется плюнуть это прямо в лицо, добавить громко и зло "нахуй". Но он сдерживается. Потому что Сынмин не виноват. Он просто не понимает и пытается поддержать. Вся проблема в голове самого Хёнджина. Он сам себя и закопал, когда влюбился в идиота. — Эй, я же забочусь о тебе и твоих чувствах, перестань мне так грубо отвечать, — притворно мило надувает губы Ким. — Жду тебя в машине, — подмигивает и уходит, оставляя за собой шлейф дурацкого оптимизма. Дверь закрывается, и Хёнджин наконец остаётся один. — Какой же ты тупой, Ким Сынмин… Просто невероятно тупой! — шепчет он в пустоту. И пустота ему охотно кивает. *** В машине по пути в студию Сынмин ведёт себя так... будто они снова вернулись в прошлое. Слишком бодрый, раздражающе дружелюбный — он кидается фразами, вопросами, улыбками, словно латает зияющие дыры в их общении, как может. Он говорит без остановки, перескакивая с темы на тему, будто боится, что если замолчит, всё рассыплется. А Хёнджин отвечает вяло. Он сидит рядом и бесконечно далеко. Устал, раздражён, опустошён. — Я не хочу говорить, — закатывает глаза Хван. — Я устал. — Тогда просто слушай, — не сдаётся Сынмин. — Я начал работу над новым треком... И всё. Полчаса Сынмин говорит, вдохновлённый, яркий, как прожектор в темноте. Рассказывает о звучании, о текстах, о продакшене — его голос вибрирует от эмоций. А Хёнджин старается не слушать. Он отчаянно пытается игнорировать каждое слово, но чужой голос цепляется за него, как репейник. Он всё равно слышит его и проникается, потому что это Сынмин. Его голос, его мысли, его музыка. Хёнджин снова чувствует себя его главным фанатом. Ему хотелось бы пищать от восторга, как раньше. В воображении уже крутится этот трек — по кругу, без конца, до одури. И… ему становится стыдно. Потому что в телефоне Ким до сих пор записан как «My singer». Он тут же ныряет в себя с головой, в свои мрачные мысли. Сынмин, наконец, затихает. Ни единого ответа Хёнджина за всё это время — и он, похоже, сдается. До студии остаётся минут десять, когда Ким снова тянется к Хёнджину, словно не замечает того, как тот ежится от любого прикосновения. У Сынмина на лице сияющая улыбка, глаза чуть прищурены от веселья. Он держит телефон, как сокровище: — Смотри, это попалось мне в рекомендациях, — усмехается, тыча экраном телефона в недовольное лицо Хёнджина. — Ты сегодня вообще оставишь меня в покое? — огрызается Хван, перехватывая телефон, чтобы отстраниться и вырваться из пространства Кима. Даже плечами касаться его сейчас невыносимо. — Это та сцена… Ты же помнишь, как нам было весело? На экране Отрывок из съемок клипа «Side Effects» — Хёнджин сглатывает и безучастно отвечает: — Не особо, — ложь скребёт по горлу. Он помнит всё. Помнит слишком ярко. Он помнит, как дрожали руки от волнения. Как сердце выскакивало из груди, пока он стоял рядом с Сынмином. Помнит, как потом сжимал его в объятиях, не желая отпускать, как прятал в шутке правду: «Ты такой милый, с тобой невозможно драться». Тогда он верил, что если будет говорить чаще — Ким услышит. Поймёт. Посмотрит на него иначе. Но Сынмин до сих пор смотрит на него так, как смотрят на друга... На кого угодно, но не на того, кого любят всем сердцем. Сейчас бы Хёнджин с радостью с ним подрался. Пусть бы всё вышло наружу — гнев, обида, боль. Может, так стало бы легче. Он резко отворачивается к окну, возвращает телефон Киму, будто обжёгся, и замыкается в себе. — Я не буду тебя больше донимать, — ещё немного, и Сынмин заскулит от непонимания. Он всеми способами пытался привлечь внимание, развеселить, но только Хёнджин не рядом. Он где-то далеко, весь в чувствах, от которых невозможно спастись. Если бы Ким только знал. Если бы он знал, что та самая любовь, которую Хёнджин прячет всеми силами, — это он сам, а не Феликс.