Hyunjin loves…

Общежитие встречает Сынмина гробовой тишиной. Той самой, тревожной, как в дешевом ужастике. И вот он — не крик, не прыгающий маньяк, а чёрный силуэт Минхо на диване, как статуя демонического кота. — Феликс и Чонин уже давно спят, — сладко тянет он, вгрызаясь взглядом в Сынмина. — А наш щеночек, оказывается, шляется по ночам... Хочешь, я позвоню Бан Чану? Расскажу, как ты тут нарушаешь режим. Уверен, он с удовольствием поменяет тебя и Джисона местами. — Ты просто хочешь жить со своей глупой белкой в одной общаге, — фыркает Сынмин. — Но это невозможно, пока вы ведете себя так очевидно.  — И где же ты шлялась, безответственная псина? — В кино, — отвечает Ким, устало стягивая кепку. — Наш щеночек растёт... — Мне двадцать два, хён. Перестань вести себя как раздражающая тётка из семейных сборов, — язвит Сынмин, потом, поколебавшись, всё же спрашивает: — Мне кое-что нужно. Поможешь? — Смотря что. — Можно, я присяду тебе на колени? Минхо в театральном шоке — настолько, что даже усы (воображаемые) дёргаются. Но любопытство пересиливает шок: — Конечно, песик, — мурлычет он. — Только об этом ни слова Джисону, а то его трясёт от ревности, когда я даже с котами разговариваю. — Как он тебя только терпит? — Это и есть настоящая любовь, — отвечает Минхо с такой наглой улыбкой, что хочется дать диванной подушкой по лицу. — Ну, давай, устраивайся на коленях у любимого хёна. — Эм… ладно. Сынмин осторожно опускается на накачанные бёдра Минхо и... ничего! Никаких искр, дрожи или волнения. Просто колени. Абсолютно никакой магии. Как с хорошим креслом — вроде приятно, но не хочется выйти за него замуж. А вот с Хёнджином... было совсем другое. Даже просто стоять рядом с ним — уже дыхание сбивается. Эта мысль пронзает Сынмина в самое сердце, и он внутренне ёжится. Похоже, дело было не в коленях. Дело было в нём. В Хёнджине. Минхо слегка двигается, будто укачивает Сынмина, как котёнка, и с издевательски-ласковой интонацией бормочет: — Ну, рассказывай... Ты же не просто так ко мне на колени полез. Признаться в любви решил? Или хочешь, чтобы я помог забыть кого-то с красивой родинкой под глазом? Сынмин закатывает глаза, но его поддёргивает от точности удара. Минхо всегда видел больше, чем говорил, и это раздражало сильно. Он резко спрыгивает с колен хёна и бросает: — Забудь. Я просто проверял одну теорию. — Теорию? — Минхо встаёт, вытягиваясь, и ухмыляется. — Не знал, что ты такой учёный... И какой же результат эксперимента?  — Отвратительный, — выплёвывает Сынмин, уже направляясь в свою комнату, — ты как говорящая табуретка. — Ха! Табуретка хотя бы стоит крепко, в отличие от некоторых трусливых щенков, — насмешливо кричит ему вслед Минхо. — Ну-ну, Ким Сынмин, беги от своих чувств... Ким захлопывает за собой дверь и вжимается в неё спиной. Он наконец-то признаётся себе, что Хёнджин — это не просто друг. В его голове начинает медленно прорисовываться образ кого-то гораздо более важного. Но каждый раз, когда эти мысли пытаются пробиться на поверхность, он мгновенно отбрасывает их, опасаясь. «Нет, это глупо, — повторяет он себе, — просто дружба, ничего больше». Но внутри что-то вспыхивает, заставляя думать иначе. Он замечает, как каждое слово Хвана, каждое его движение вызывают у него необъяснимый трепет. Ким чувствует себя разоблачённым до костей, до самого сердца. Минхо, как бы язвительно ни вёл себя, всё понял. И хуже всего то, что он был прав. Это не просто краш. Не просто симпатия. Это что-то тягучее, болезненное, глубокое. Сынмин буквально заболевает Хёнджином. И каждый раз, когда тот смеётся, грустит, молчит, — ему хочется быть рядом, быть нужным, быть первым. Но Хёнджин любит Феликса. И Ким остаётся с этой правдой один на один. Он опускается на пол, пряча лицо в коленях, и выдыхает так глубоко, будто пытается выдуть из себя всё это чувство. Но оно не уходит. — Мы друзья, мне даже никогда не нравились парни… Я просто запутался, — повторяет Сынмин как заклинание, глядя в потолок, будто ожидая, что он провалится и затянет его в ту реальность, где всё снова просто и понятно. — Это всё из-за... этой его дурацкой просьбы. Просто странная, нестандартная ситуация, вот и всё... На Минхо же я спокойно отреагировал, ничего не почувствовал, потому что… — он срывается на шёпот, — потому что я уже успел посидеть на коленях Хёнджина. Он резко садится, будто слова прожгли спину. Мозг сопротивляется, душа — вопит. Сынмин чувствует, как что-то внутри срывается с цепи... Это признание. Не вслух, даже не про себя. Признание через дрожащие пальцы, через то, как его взгляд невольно останавливается на том, как Хёнджин улыбается кому-то ещё. — Чёрт, да что со мной?! — выдыхает Ким, сжимая кулаки, словно пытается выжать из себя это чувство. — Это просто помощь другу… Хёнджину нравится Феликс! Сынмин застывает. Он чувствует, как ревность ползёт по ребрам, по горлу и царапает язык. *** — Ну, рассказывай, как прошло свидание? — Джисон встречает Хёнджина в два часа ночи и надутыми от еды щеками выпрашивает подробности. — Какое свидание? — Хван прикидывается идиотом. — С Кимом Сынмином, неужели забыл? — Откуда ты знаешь? — Феликс всё распиздел, у него как всегда рот на замке, а язык в свободном полёте. — Я его убью. Или хотя бы закормлю до смерти его же кексами, чтобы помалкивал в следующий раз. — Так что там? Есть прогресс, или он всё ещё ходит за тобой, как преданный пес, и вообще ни хрена не понимает? — Честно? Я не знаю. Но, черт возьми, я так сильно хотел его поцеловать… — Эх, молодёжь… Помню, как я впервые поцеловался с Минхо — это было что-то. Романтика, дым, фейерверки! — Джисон, я вообще-то старше тебя. — Ну, по паспорту, да. А так я опытный любовник и могу тебя всему научить! — он комично вытягивает губы трубочкой, словно готов дать мастер-класс. — Иди ко мне, сладкий, я тебя поцелую... Хван смеётся и отмахивается от Хана, как от надоедливой мухи: — Спасибо, я лучше передам это приглашение Минхо.  — Сделай это! — подмигивает Джисон, довольный собой. Хван закатывает глаза и устало шагает в душ, уже предвкушая, недовольное лицо Минхо. Разнеженный после тёплой ванны, Хёнджин уютно устраивается на кровати. «Нужно действовать тонко», — думает он, перебирая в голове все возможные варианты. «Не слишком навязчиво как сегодня, но и не так отстранённо как все эти годы, чтобы не дать Сынмину снова отдалиться». Вздохнув, Хёнджин измученно улыбается сам себе, ведь завоевание сердца настоящего идеала требует не только смелости, но и терпения, а у него этого терпения совсем не осталось.  *** Они отрабатывают хореографию уже третий час подряд. В зале душно, как в парилке, футболки мокнут от пота, а нервы на грани. Хореограф буквально в шаге от нервного срыва: голос срывается в крик, ладони хлопают по бедру, а фраза «Будьте внимательнее!» звучит чаще, чем бит в их треке. Чонин в очередной раз сбивается на середине, путается, за что получает строгий, но понимающий взгляд Чана. Лидер мягко, почти по-отцовски, поправляет его, объясняя каждое движение. Пока одни спотыкаются на подсчётах и забывают, с какой ноги начинать, Хёнджин и Феликс буквально сверкают. Танец у них — это не репетиция, а гладиаторская арена. Один отбивает движения так, будто хочет пробить сцену насквозь, второй — будто хочет вырезать своё имя в каждой долбаной восьмёрке. И всё ради центра. Ради этих нескольких секунд славы. Или ради чего? Сынмин стоит сбоку, словно на трибуне, наблюдая за этим шоу: «Два павлина и одно место под солнцем». И чем дольше он смотрит, тем острее сжимается что-то внутри. Это и есть ревность? Это вот это кислое, дерящее по гортани чувство... Он сжимает бутылку с водой так, будто это не пластик, а горло Феликса. «Хван всегда сияет, — насмешливо думает Ким, — рядом с ним можно и ослепнуть. Но зачем же, мать его, ослеп именно Ликс? Тот ловит движение Хёнджина и улыбается. Улыбается слишком ярко. Слишком… не по-дружески, по мнению Сынмина. — «Куда смотрит Чанбин? Серьёзно? Ты ещё подмигни ему, Хван. Прямо тут. Перед всеми. Может, вам свидание в хореографическом зале устроить, а я тогда свечку подержу...» — мысленно язвит Сынмин, почти ощущая, как пар идёт из ушей. Но вот что бесит сильнее всего — то, что он не может отвести взгляд. Потому что Хёнджин красивый. Потому что он лёгкий, как ветер, и сильный, как ураган. Потому что он, чёрт побери, всё ещё не его. И любит Феликса... Тем временем Чанбин, как заведённый, в перерывах между прогонами не упускает возможности для отжиманий, совершенно не обращая внимания на своего Феликса. Бицепсы, судя по всему, важнее перерыва на воду. Раздражает. Джисон и Минхо воркуют, шепчутся и прикасаются друг к другу, будто репетиция — просто фон для их личной романтической дорамы. Они тоже раздражают Сынмина. Когда начинается отработка акробатических элементов, напряжение в зале нарастает. Все сосредоточенно пытаются выполнять команды хореографа. И Хёнджин делает неудачный прыжок, с глухим, неприятным звуком падает на пол. Его рука подламывается, и он остаётся лежать, морщась. — Не включай драмаквин, — бросает в его сторону Джисон. — Поднимайся. Сынмин замечает, что лицо Хвана бледнеет, а правая рука начинает отекать прямо на глазах, когда блондин поднимается на ноги.  — Стоп! Менеджера сюда! — резко подаёт голос Чан, увидев выражение лица Кима.  Хореограф притих, танцоры встают в круг. Менеджер уже суетится рядом с Хёнджином, который, кажется, старается не застонать от боли. Хвана уводят из зала, чтобы обратиться за квалифицированной помощью.  — Я уверен, с Хёнджином всё будет в порядке. Мы должны продолжить, — голос Чана звучит командно, но даже новичок мог бы уловить в его интонации тонкую дрожь. Он старается держать лицо, быть тем самым лидером, опорой, но напряжённая линия челюсти, сжатые кулаки и беглый взгляд, которым он окидывает зал, выдают его с головой. Он расстроен и, пожалуй, даже испуган. Спустя ещё час тренировок в зале — как в герметичной банке: напряжение гудит в воздухе, дыхание сбивчивое, ноги болят от усталости. Но Сынмин, несмотря ни на что, продолжает движение, потому что его мысли не здесь... Перед глазами стоит побледневшее лицо Хвана, сцепленные зубы, дрожащая рука, прижатая к груди. Он пытался держаться, но боль выдавала его с головой. И тут Чан, резко прервав музыку, встаёт в центр зала. Его голос звучит чётко, без возможности недопонимания: — Я только что говорил с менеджером. У Хёнджина серьёзное повреждение руки, и он чудом избежал перелома, поэтому его физические нагрузки и участие в выступлениях будут ограничены. После долгой, изнурительной практики, когда город уже погрузился в глубокий ночной сон, все семеро парней направляются в одно общежитие, чтобы навестить Хёнджина. — Возможно, он уже спит, — говорит Чан, осторожно поворачивая ключ в замке и приоткрывая дверь. Его голос почти шёпот, словно он входит в храм тишины, а не в квартиру, где живут четверо из них. — Так что, пожалуйста, не шумите. — Не шумите? — фыркает Минхо, шагнув вперёд и распахнув дверь шире. — Мы, между прочим, пришли, потому что переживаем. А не потому что нам делать нечего. Это акт дружеского самопожертвования. — А я-то думал, ты просто хочешь остаться у меня, — с обиженной важностью тянет Джисон, скрестив руки на груди и смотря на Минхо, как на предателя всех романтических ожиданий. — Это, конечно, тоже, — соглашается Минхо, его ухмылка говорит сама за себя, — я многозадачен, как швейцарский нож. — Меня сейчас на вас стошнит, честно, — морщится Чонин, протискиваясь мимо них. Он срывает с себя куртку, как будто она ему мешала дышать, и вешает на крючок с усталостью. — Поддерживаю всем своим существом, — кивает Сынмин, будто голосует на собрании ненавистников соплей. И тут, как по заказу, раздаётся голос Феликса — не голос, а полноценный бас-барабан: — ДЖИН-И, ТЫ СПИШЬ?! — гремит он, как будильник, который забыл, что люди могут умереть от страха. Все вздрагивают. Даже тень в углу кажется пугается. И только Чанбин успевает прикрыть ему рот рукой. Через несколько секунд появляется Хёнджин. Или, скорее, выползает. Его волосы торчат в разные стороны, глаза прищурены, белая футболка съехала на одно плечо. Он выглядит как ожившее воплощение фразы "ещё пять минуточек, мам". — Уже нет... — бормочет Хёнджин и зевает так широко, словно собирается проглотить половину стоящих, а затем потирает глаза, щурясь на мемберов в гостиной. Его глаза задерживаются на Сынмине, как будто в этой толпе именно он был главным источником шума. — Ты в порядке? — тут же бросается на него Джисон, делая три стремительных шага вперёд. — Мы так волновались... — Как ты себя чувствуешь? — на перебой с ним встревает Минхо, наклоняясь вперёд с тем выражением лица, которым обычно смотрят на котят или больные растения. — Тебе что-нибудь нужно? — Чанбин уже тащит из сумки какую-то банку с витаминами, которую, по-видимому, прихватил на всякий случай. — А рука? — самым серьёзным голосом спрашивает Чан, заглядывая Хёнджину в глаза, будто ищет там диагноз. — Как твоя рука? — Она... на месте, — саркастично отзывается Хёнджин, поднимая ту самую руку, и лениво машет ею, словно встречает фанатов на концерте. — Не отвалилась, всё окей. Его травмированная рука была аккуратно, но туго перевязана — белоснежные бинты обвивали запястье и часть кисти, скрывая покраснение и отёк под ровными слоями. — А ты дай подержать, — вдруг заявляет Чанбин, уже тянется, чтобы пощупать. — Проверю... У меня чуйка на травмы. — Ты не чуйка, ты ходячий диагноз, — фыркает Чонин, плюхается на диван и достаёт телефон. — Давайте уже, обнимите его, поплачьте, сделайте фотку на память и успокойтесь. — Рука сильно болела? Ты кричал, пока тебе ее вправляли? — Джисон уже почти на коленях перед Хёнджином, как будто собирается исповедаться. — Серьёзно, вы чего, интервью у меня берёте? — Хёнджин смотрит на них с выражением бесконечной усталости. — Может, ещё пресс-конференцию устроим? — Отлично! — оживляется Феликс. — Можно и влог снять. Ты только скажи, с какой стороны тебя лучше снимать — с пострадавшей или помятой после сна? — Лучше с тыльной, — цедит Хёнджин, заваливаясь на диван рядом с Чаном. — Чтобы я не видел, как вы сходите с ума. Сынмин всё это время молчит, стоя немного в стороне. Он наблюдает за этой какофонией заботы, шуток и фальшиво-бодрой энергии, но на лице нет улыбки. Только напряжённая тень в глазах, которая становится всё заметнее для Хёнджина. Их взгляды пересекаются, и на долю секунды всё вокруг стихает — будто кто-то выключает звук в переполненной комнате. Сынмин едва заметно кивает в сторону комнаты Хвана. Хёнджин удивлённо моргает и поднимается с дивана, молча идёт за Кимом. Они проходят мимо остальных, выныривают из общего шума в более тихое измерение. Сзади кто-то ещё смеётся, Феликс, кажется, предлагает сварить лапшу, Джисон что-то напевает себе под нос, но всё это словно за стеклом. Сынмин первым входит в комнату и бесшумно закрывает за ними дверь. Он не включает свет, только ночник у изголовья кровати отбрасывает мягкое янтарное свечение, в котором всё кажется чуть более хрупким. Хёнджин стоит посреди комнаты, не зная, что сказать, и остро чувствует, как ноет рука. — Скажи честно. Без «всё нормально» и без этой твоей наигранной улыбки. Как ты? — Лучше, чем было. Уже не так больно. Просто устал... от всего. Сынмин скрещивает руки и наклоняется вперёд, глядя пристально, с тем вниманием, от которого трудно отмахнуться. — Ты нас всех напугал. Я... я ведь сразу понял, что что-то не так, когда на прошлой неделе ты в коридоре держался за руку и делал вид, что просто ударился. Твоя рука давно уже не в порядке. — Я не хотел, чтобы вы переживали. Особенно ты. — Поздно. Уже переживаю, — отвечает Сынмин, и в голосе его звучит столько нежности, что воздух между ними становится плотнее. — Ты мне не просто друг, Хёнджин. Когда с тобой что-то происходит, у меня внутри всё сжимается. Я не могу молча наблюдать, как ты скрываешь боль. Сынмин осторожно берёт его за здоровую руку, медленно, будто спрашивает разрешения. И Хёнджин позволяет — не словом, а растерянным взглядом. Он не отнимает руки, смущение окутывает его с ног до головы. — Я правда в порядке, Сынмин. Просто... не хотел быть обузой. Сынмин делает шаг вперёд, его рука ложится на плечо Хёнджина, а затем обнимает, бережно, почти трепетно, как будто любое неосторожное движение может ранить. Он притягивает Хёнджина к себе — и тот осторожно склоняет голову ему на плечо. — Ты никогда не был и не будешь для меня обузой, — шепчет Сынмин. — Никогда. И в этот момент Хёнджин действительно позволяет себе выдохнуть с облегчением, как будто впервые вспомнил, что значит дышать. Сынмин молчит, не двигаясь, позволяя тишине наполнить всё вокруг. Он ощущает, как дыхание Хвана становится ровнее, как напряжение медленно уходит из его плеч, будто с каждым ударом сердца тот всё больше отпускает боль. — Ты всегда можешь опереться на меня, — негромко продолжает Сынмин, его голос сливается с тишиной. — Мне не нужно, чтобы ты притворялся. Я рядом… не потому, что твой друг и должен. А потому что хочу. Хёнджин сжимает пальцы на спине Сынмина, и в этом движении так много эмоций. Он не отвечает сразу. Просто стоит так, позволяя теплу другого человека вытеснять холод, что сживал его изнутри. — Спасибо, — шепчет Хван. — Я не знал, как сильно мне это нужно. Пока ты не подошёл. Сынмин сильнее прижимает его к себе и произносит: — Иногда мы забываем, что нам разрешено быть слабыми. Хёнджин закрывает глаза, его губы дрожат от улыбки облегчения. И в этой хрупкой близости между ними рождается доверие... и нежное чувство, которому не нужны громкие слова.