Hyunjin loves…

Хёнджин больше не ощущал боли в ноющей руке, не тревожился из-за мыслей о пропущенных тренировках или выступлениях. Всё это отошло на второй план, его мысли целиком поглотили объятия Ким Сынмина… слишком слишком долгие, слишком недружеские, чтобы их можно было списать на простую заботу. Вчера Сынмин смотрел на него не так, как раньше… Господи, неужели он тоже что-то чувствует? Неужели это не очередной сон Хёнджина, не иллюзия, не фантазия, которой он привык себя кормить по ночам? Телефон в руке вибрирует, вырывая Хвана из водоворота мыслей. Он смахивает экран, даже не ожидая ничего особенного — может, уведомление о графике, может, очередное напоминание от менеджера... Но, видя имя отправителя, его сердце тут же трепещет. 08:08  MY SINGER:  «Ты там как? Рука ещё болит? Отдыхай без глупостей, ладно?  Мы все скучаем, особенно я» Хёнджин на мгновение застывает, чувствуя, как что-то внутри медленно, с мягким щелчком, вспыхивает. Он перечитал сообщение раз пять. Не потому что не понял — он всё понял слишком хорошо. Сынмин волновался. И это было не просто дежурное "выздоравливай". В этих словах было несвойственное Киму, он делал акцент на себе:  «…особенно я» — Хёнджин сжимает губы, чувствуя, как скулы сводит от дурацкой улыбки. Он сидит, пялясь в экран телефона так, будто хочет телепатически вытащить из сообщения Сынмина не только ответы на свои вопросы, но и полноценный поцелуй. Хван не замечает, как дверь осторожно приоткрывается, и в комнату заглядывает Чанбин: — Почему так рано встал? — склоняет голову, окидывая скептичным взглядом. — Я уже приготовился к тому, что ты до обеда будешь спать как самый настоящий ленивец. С рукой нормально всё? — Более-менее, — отвечает Хёнджин, всё ещё глупо улыбаясь, не отрывая взгляда от экрана. — А ты чего не в зале? Обычно к этому времени ты уже трижды поднял 100 кг и обвинил мир в недостатке протеина. — Моё расписание немного сместили.  Чанбин осуждающе качает головой и скашивает глаза на телефон в руках Хёнджина: — Это сообщение от щеночка?   Хёнджин отводит взгляд и вспыхивает, будто его застают за чем-то постыдным: — Просто сообщение... — Просто сообщение, — передразнивает Чанбин. — Ты глянь на себя, ты светишься, как лампочка. Что он там написал? «Береги ручку, солнышко»? — Почти, — скалится Хёнджин. — И не беси, а то я тебе здоровой рукой челюсть сломаю. Чанбин смотрит на него изучающе, а потом неожиданно спрашивает: — Слушай, вы с ним… У вас вообще что? Это уже что-то реальное или вы до сих пор играете в молчанку? Хёнджин удивлённо моргает. Ему кажется, Чанбин не знает, что Сынмин уверен в том, что Хван влюблён в Феликса. Неужели на этот раз Ликс никому не разболтал? Пожалуй, Хёнджин тоже предпочтёт скрыть эту деталь от Бина, мало ли вдруг он опасно ревнивый… — Серьёзное? Да… нет. То есть… Я в него давно, ты же и сам знаешь. А вот он, пока ничего не понимает толком. Зачем ты спрашиваешь? Чанбин вздыхает, опуская взгляд. Пальцы нервно теребят подол белого худи: — Просто… Я думал, ты поймёшь, — он замолкает, будто собирается с силами, а потом тихо добавляет, — это про Феликса. — И что же с Феликсом?  — приподнимает бровь Хёнджин, готовясь к порции драмы.  — Я его люблю, — признаётся тот смущённо. — И каждый раз, когда он на меня смотрит с этой своей абсолютной добротой, мне страшно. Я не был раньше в отношениях с парнем. И когда он смотрит на меня этими глазами «сделай хоть шаг, я всё приму» — у меня случается сбой системы. — Ну конечно, трагедия века! — Хёнджин притворно шмыгает носом, не хватает только платочка в руке, — Чанбин любит Феликса, но боится, что тот слишком милый и его можно случайно обидеть. Я уже вижу сюжет очередного фанфика, назовём его «Сухарь и сахар» или «Протеин против брауни». — Очень смешно, — кривится Чанбин, но в уголках губ появляется улыбка. — Бин, ты ему нравишься уже сто лет. Он только что не вышивает твоё имя на своей подушке. Даже когда ты молча протягиваешь ему воду, он сияет, будто ты ему кольцо на палец надел. Проснись уже, Ромео. — А если я всё испорчу? — Ну, тогда, — усмехается Хёнджин, — он тебя простит, а потом обнимет и расцелует, потому что это Ликс. Он же ангелочек!  — Я реально придурок, да? — Да, но очень душевный придурок. Такой, каких любят… особенно Феликсы. Чанбин сдается, уткнувшись лицом в ладони, а Хёнджин тем временем добавляет: — Так что иди уже, делай что-нибудь. Прежде чем он успеет в очередном посте назвать тебя "тот, кто смотрит на меня, как будто я последняя куриная грудка в мире". Они оба смеются с облегчением, которое приходит, когда ты вдруг понимаешь — ты не один в своей ерунде. Оставшись наедине с собой, Хёнджин внезапно осознаёт: советы раздавать — дело нехитрое, особенно когда они касаются чужих проблем. В конце концов, Хёнджину тоже не помешает проявить инициативу. Например, пригласить Сынмина на прогулку. Ну а что? Ким вряд ли откажет — не бросать же травмированного друга в момент душевной хандры. 08:44 «Сынмин, учитывая моё трагическое положение (да я всё ещё ужасно страдаю), прогулка с тобой могла бы стать тем лучом света в моём восстановлении. Ну или хотя бы поводом выйти из дома, а то я умираю от скуки» 12:12  MY SINGER: «Кто ты? И где Хёнджин которого не разбудить раньше полудня :/» 12:12 «ХА-ХА-ХА. Идешь гулять или нет?» 12:21 MY SINGER «Ты меня нагло используешь, я тебе чуть позже напишу. Скорее всего это будет уже ночь. И в этот раз не забудь надеть что-нибудь, в чём удобно страдать» *** Парк у реки Хан в этот поздний вечер словно окутан мягким покровом тишины. Узкая тропинка, обрамлённая старыми ивами ведёт к небольшой деревянной беседке. Именно туда идут Сынмин и Хёнджин. Хван что-то оживлённо рассказывает, а Ким слушает... и одновременно борется с собой. Старается не слишком явно залипать на чужие черты — на длинные светлые волосы, мягко подсвеченные фонарями, на пухлые губы, на крошечную родинку, словно поставленную рукой художника. Он всегда находил Хёнджина красивым.... безумно красивым. Но только теперь, в этом парке, среди деревьев и приглушённого света, он вдруг по-настоящему осознаёт свою влюбленность. Хван много болтает, как будто это всего лишь очередная дружеская прогулка. Но под этой лёгкостью затаилось волнение. Он чувствует на себе изучающий взгляд Сынмина. Они доходят до беседки, Ким садится первым, Хёнджин опускается рядом. Их плечи слегка касаются, между ними всего пара сантиметров воздуха, наполненного чем-то непривычным. — Так красиво, — Хёнджин смотрит вперёд, на гладь воды, где отражается луна. Ким поворачивается, чтобы взглянуть на Хёнджина в очередной раз за вечер, и тот в этот момент делает то же самое. Их взгляды мимолётно встречаются, и Сынмин выдыхает: — Безумно красиво... Хёнджин неловко вытягивает ноги вперёд, облокачивается на перила беседки и делает вид, что задумался. Но на самом деле он хочет сесть чуть ближе ещё на пару сантиметров. Его рука почти касается ладони младшего. Сынмин замечает это и чуть сдвигает мизинец, едва-едва дотрагиваясь до пальцев Хёнджина. Словно ветер подул в нужную сторону. — Мне нравится, — говорит Хёнджин, и голос его звучит невыносимо нежно, — что тут тихо. — Да... — отвечает Сынмин, глядя на реку, но боковым зрением наблюдая за Хёнджином. — Будто весь город ушёл куда-то, а мы остались. — Иногда полезно просто остаться, — Хёнджин усмехается, — Никуда не спешить. Ничего не говорить. — А если и есть что сказать? — спрашивает Сынмин шёпотом. — Что тогда делать? Хёнджин поворачивает к нему голову, их лица теперь близко — не вплотную, но достаточно, чтобы почувствовать дыхание. — Тогда, не обязательно говорить, — отвечает он. — Лучше делать... И в этот момент Сынмин делает то, что слова всё равно не смогли бы выразить. Он кладёт свою ладонь поверх руки Хёнджина. Хван чувствует, как в груди дрожит желание. Рука Сынмина всё ещё лежит на его, не двигается, не исчезает. Он поворачивается к нему, будто в замедленной съёмке, их взгляды снова встречаются. Но на этот раз в глазах Сынмина не просто теплота, а что-то глубокое и жгучее. И тогда Хёнджин, сгорая изнутри от сомнений, наконец решается. Он просто тянется вперёд, и его губы встречаются с чужими в едва ощутимом поцелуе — осторожном, трепетном, полном невысказанных чувств. Это не просто поцелуй — это признание, страх и желание в одном дыхании. Это вопрос, заданный без слов, с затаённой надеждой услышать нужный ответ. И когда он отстраняется и смотрит на Сынмина… тот выглядит ошеломлённым. Хёнджину кажется, что он ошибся.  Он всё испортил. — Прости... — выдыхает он торопливо, опуская глаза и отводя руку. — Это… это случайно. Я… просто момент. Всё как-то… я не думал. Прости… Сынмин молчит, потому что сердце бьётся в висках, и внутри всё как будто перевернулось. Он просто не ожидал. Он не шелохнулся, даже не сразу понял, что произошло. Лёгкое, почти невесомое прикосновение Хёнджина всё ещё горит на губах, словно след от пламени. — Хёнджин, ты… — и вот, когда Ким наконец находит в себе силы, выныривает из оцепенения, чтобы сказать вслух то, что рвётся наружу: что Хёнджин ему нравится, что он больше не может видеть в нём просто друга, его останавливает голос. Голос, который становится отрезвляющей пощёчиной. — Мне… мне нравится Феликс, — выдыхает Хван, еле слышно, будто хочет успеть спрятаться за этими словами. Он неловко усмехается, взгляд всё так же опущен. — Я просто… на секунду… я не думал… не понял, что делаю… Прости. Слова сыпятся изо рта, как разбитое стекло — остро, но бессвязно. Он замолкает, чувствуя, как тишина становится невыносимой. Всё внутри сжимается от страха. От осознания, что он уже ничего не может вернуть. Хёнджин боится посмотреть на Сынмина. Боится увидеть в его взгляде то, что не готов вынести. — Ну конечно, Хёнджин, — голос Кима звучит как лёд, прежде чем ломается. — Ты просто забыл, что тебе нравится Феликс. — Нет, я... не просто забы— — Бывает... — насмешливо перебивает Ким. —Кто из нас не теряет память в момент поцелуя, особенно с тем, кто ничего для тебя не значит? Он красноречиво замолкает, даёт Хёнджину возможность что-то вставить, но не для того, чтобы выслушать, а чтобы повесить тишину между ними, как петлю. — Знаешь, на будущее… — Ким смотрит прямо, будто разглядывает не Хёнджина, а пустое место, в котором кто-то когда-то был. — Если уж целуешь, по крайней мере, будь уверен, кого. Это базовый уровень приличия. Даже для тех, кто всё время "забывает". Хёнджин чувствует себя глупым и жалким. Он думает, Сынмин, возможно, злится. Или скрывает разочарование. Или просто не знает, как мягко оттолкнуть Хвана, не разбив окончательно. Но правда совсем иная.  Истина живёт в глубине взгляда, спрятанная за безмолвием, и она ужасающе проста: Сынмин не злится. Он не разочарован. Он просто не знает, как теперь жить с этим чувством, которое оказалось никому не нужным. — Извини… мне лучше уйти, — выдавливает Хёнджин, его голос дрожит. — Прости... Он больше не выдерживает. Отступает назад, почти не глядя. Грудная клетка вздымается от сбитого дыхания, в горле плотный, предательский ком. Хван вот-вот разрыдается. Прямо здесь. Прямо сейчас. Он разворачивается, почти спотыкается, но не останавливается. Уходит быстро, как будто в бегстве ещё есть шанс сохранить хоть крошку достоинства. Его фигура тает в вязкой темноте, меж теней ив, будто сама ночь хочет спрятать его от глаз Сынмина. — Пока, Хёнджин, — спокойно, с тем самым ледяным безразличием, которое ранит хуже любого крика. Ким остаётся стоять в той же позе, не шелохнувшись. Он не смотрит Хвану вслед — в этом нет смысла. Он и так знает, что Хёнджин плачет. Он уверен в этом. Не потому что слышит — нет, блондин уже достаточно далеко ушёл. А потому что знает, как звучит человек, которого только что ударила правда. Ким не просто не поддержал его, а хладнокровно словесно прибил, как делают с теми, кто сам выбрал быть слабым. Сынмин остаётся один в беседке. Ветер тихо шевелит листву, а он сидит, будто высеченный из камня. Но внутри ураган, разрывающий органы на куски. Боль и злость сливаются в едкий коктейль — злость на себя за растерянность, за то, что позволил себе быть уязвимым и чуть не признался в чувствах. И на Хёнджина — за то, что тот просто ускользнул, как будто этот поцелуй ничего не значил. Как будто это было просто нелепое, случайное касание, не стоящее ни слова, ни взгляда, ни объяснения. Сынмин сгорает от ревности. Жгучей, беспощадной, как пламя, подступающее к самому сердцу. Он хочет закричать, разорвать ночь своим голосом, выговорить эту тайну, вылить её прямо в лицо Хёнджину: «У Феликса есть Чанбин. Они счастливы. У тебя нет шансов». Сынмин хмыкает, едва заметно. Вот уж действительно сцена достойная дешёвой дорамы. И, конечно, кого же ещё любить, как не Феликса? Феликс — солнце. Он добрый, милый, сияющий ангел, от которого все без ума. А Сынмин? Сынмин — фон. Статист. Едкий сарказм, встроенный в чужой пейзаж. — Ну конечно, — он откидывается на спинку лавки и тоскливо смотрит в мерцающее звёздами небо. — Всё по классике... ты влюбляешься в лучшего друга, друг целует тебя, а потом говорит, что любит другого. И самое прекрасное во всём этом? Он даже не может по-настоящему злиться. Потому что Хёнджин такой, какой он есть. И, конечно же, у него не было злого умысла. Просто момент. Просто поцелуй. Просто ошибка. Просто Сынмин, как обычно, оказался под рукой.