Hyunjin loves…

Решимость наказать Хёнджина накатывает на Сынмина без лишних раздумий. А вот как это сделать… ну, тут уже всё гораздо туманнее. Ведь Ким Сынмин — прирождённый аромантик, а местами и вовсе сухарь без чувства прекрасного. Он понятия не имел, как из Хёнджина вытрясти признание в чувствах, не прибегая к шантажу, пыткам или танцам с бубном. Поэтому он, как любой отчаявшийся стратег, отправился за консультацией к специалисту. Ну, или к ходячему бедствию. В общем — к Минхо. Сынмин, конечно, не дурак. Он прекрасно понимал, что стоит ему только заикнуться о личном, как Минхо обвесит его сарказмом, как новогоднюю ёлку гирляндами. Поэтому действовать он решил тонко… ну, насколько это вообще возможно в разговоре с человеком, у которого вместо языка — огнемёт. Минхо развалился на диване. Ничего не предвещая беды, когда Сынмин присел рядом и вручил ему кофе. Сам этот жест уже тянул на триллер, потому что раньше Ким к подобной демонстрации теплоты не склонялся. — Хён, что делаешь? Минхо сразу всё понимает. — Что тебе нужно? — Как вы с Джисоном признались друг другу? — решает не тянуть Сынмин. — Кто сделал первый шаг? У Минхо загорается в глазах тот самый хищный огонёк — запах чужой драмы, вкус возможного превосходства и предвкушение триумфа. Он уже мысленно заказывает попкорн и колу. — А зачем тебе это? — Хочу помочь другу, — врёт Сынмин. И врёт, надо сказать, так банально, что самому тошно. — А я-то уж подумал, ты ради себя интересуешься, — Минхо, драматично закатив глаза, хватается за сердце, — и хотел сразу предупредить, что с твоим характером даже у кактуса больше шансов. — Но у тебя же получилось… — огрызается Сынмин, прежде чем успевает себя остановить, — то есть… я не для себя спрашиваю. — Именно поэтому я тебе помогу, — Минхо ухмыляется. — Твой друг просто обязан сделать первый шаг. — Мой друг хочет, чтобы ему признались! — Что?! — у Минхо тут же сводятся брови в режим «я не проиграю Хан Джисону». — Нет, так не пойдёт... Он должен признаться первым, иначе какой в этом вкус? — Ты странно себя ведёшь, хён. Я, пожалуй, лучше Джисона спрошу… — Стоять, Ким Сынмин! — Минхо сбрасывает своё рвение. Лучше проиграть спор Джисону, чем упустить возможность стать режиссёром этой драмы. — Я расскажу, как это было… как малыш Хан-и мне признался. — То есть Джисон первым признался? — Сынмин не может скрыть удивления. — А я думал, что ты. — Нет, это был он, — самодовольно отвечает Минхо. — Потому что моему обаянию невозможно сопротивляться, — на самом деле он жутко боялся признаться первым, поэтому внаглую соблазнил Хана. — А теперь слушай внимательно, сейчас будет мастер-класс, запоминай каждую деталь. Ну, чтобы, конечно же, передать "другу". Не себе, разумеется. — Эм… хорошо, — бормочет Сынмин, внутренне проклиная свою затею. Но если дьявольский кот готов делиться знаниями, кто он такой, чтобы отказываться? — Итак, запоминай, а ещё лучше записывай! Три главных правила, как покорить чужое сердце... — Пожалуй, я просто запомню. — Первое правило — всегда смотри в глаза, но не просто так, а как будто ты — герой дорамы, потерявший память, а в глазах собеседника — ответы на все твои вопросы. Сынмин закатывает глаза, но молчит. Потому что спорить с Минхо — это как спорить с навязчивой мыслью перед сном: бессмысленно, утомительно, и всё равно проиграешь. — Второе правило, — продолжает Минхо, начиная всерьёз наслаждаться своим статусом «гуру отношений», — тактильность. — Чего? — осторожно уточняет Сынмин, с растерянностью на лице. — Прикосновения, гений. Тот самый магический ингредиент, который превращает общение в нечто заряженное. Легкое касание руки, случайное прикосновение плеч... Ты не должен лапать человека, как если бы ты был маньяком в метро, но дозировано — очень даже нужно. Тактильность — это как специи в блюде: если не добавишь — будет пресно, если переборщишь — отравление и суд. Надо грамотно и тонко. Чуть-чуть дольше держать взгляд, чуть-чуть ближе сидеть. Понимаешь? Сынмин кивает, но так, как кивают люди, когда не понимают, но уже жалеют, что спросили. — И не надо вот этих твоих неловких, деревянных жестов, как будто ты робот, запрограммированный на минимальную симпатию. Всё должно быть естественно. Даже если для этого придётся два часа репетировать перед зеркалом. — Ты серьёзно репетировал перед зеркалом? — Не отвлекайся от сути! — отрезает Минхо. — Запомни: если ты уже сидишь рядом с человеком и не знаешь, как перейти к следующему шагу — поправь ему воротник, убери ресничку с щеки, скажи, что у него что-то в волосах… даже если там ничего нет. Особенно если ничего нет. — Гениально, — фыркает Сынмин. — Обман ради чувства. — Это не обман. Это предварительное заигрывание. — Хорошо. Взгляд. Тактильность. А третье? Минхо выпрямляется, кладёт руки на колени и смотрит Сынмину прямо в душу: — Третье — голос. Не нужно говорить как диктор новостей. И не как ты обычно, будто собираешься выдать какую-то гадость. Твоя задача, чтобы каждое слово звучало, как будто ты случайно проснулся в два часа ночи и хочешь кому-то нежно шёпотом признаться в любви. — Я вообще-то в два часа ночи злюсь, если не сплю... — Вот поэтому ты и пришёл ко мне, — гордо заявляет Минхо. — Потому что у тебя набор качеств надзирателя, а не романтика. А я — эксперт по слабостям людей. — Ты — эксперт по манипуляциям. — Спасибо, я это восприму как комплимент. Сынмин тяжело выдыхает и делает вид, что внимательно всё запоминает. Хотя в душе он уже пересматривает свои жизненные решения, начиная с того момента, как он решил вообще чувствовать что-то к Хёнджину. — Так, — говорит Минхо, хлопая в ладоши, — теперь мы переходим к практике. Я буду парнем, который нравится твоему другу, а ты — твоим другом. Попробуй на мне всё, что я тебе сказал. — Нет... — Да! Сынмин смотрит на Минхо, как на закрытую дверь в ад, в которую его только что насильно затолкали. Он пытается подобрать слова, но каждое кажется или слишком серьёзным, или настолько нелепым, что им можно вызывать демонов. — Я не собираюсь… — начинает он, но Минхо уже удобно развалился на диване, скрестил ноги и кокетливо откинулся назад. — Ну же, я твой краш во плоти. Представь себе его прекрасное лицо. Его глаза, полные любви и непонимания. — Очень помогает, спасибо, — мрачно замечает Сынмин. — Подойди ко мне, как будто ты сейчас вот-вот признаешься. Не забудь про тактильность. Взгляд. И голос на грани сна и признания. Сынмин встаёт. Он чувствует себя абсолютным идиотом, как будто играет в импровизацию на уроке театра, который он бы с радостью прогулял. Подходит к Минхо и встаёт рядом, выдавая томное: — Эм… — Уже провал, — хумурится Минхо. — Ты дышишь, как человек, который сейчас сообщит о пожаре. — Я нервничаю! — А ты думаешь, Хён… — осекается он, чуть не выдав, чтовсё знает, — человек, который должен быть вместо меня, не будет нервничать? У него каждый день — это бой с твоей эмоциональной глухотой. Давай ещё раз. Но теперь с эмоцией. И смотри в глаза, а не в мою кофту. Хотя да, она красивая, спасибо, что заметил. Сынмин скрипит зубами, делает вдох и садится рядом. Смотрит в глаза Минхо, затем осторожно, с трясущейся уверенностью, кладёт руку на его плечо, говоря: — Ты знаешь… я думаю о тебе. Очень часто. Минхо делает лицо, как будто его только что накормили салфетками. — Продолжай, — кивает он с горящими глазами и поджимает губы, которые дрожат от сдерживаемого смеха. — Ты… для меня важен. Я не знаю, как сказать это правильно. Но когда ты рядом… мне легче. Минхо держится, даже начинает подыгрывать. Смотрит с выражением страдающего романтика, глаза широко раскрыты. — Сынмин… я тоже это чувствую… — он срывается на громкий смех. — Прости, не могу! Ты видел своё лицо? Такое ощущение, что тебя сейчас вырвет! — Ты издеваешься? — Сынмин отшатывается и тут же ворчит. — Я так и знал, что это будет цирк! — А ты думал, что тебе действительно поможет репетиция? — Минхо валяется на диване, смеясь. — Но, слушай, если бы ты это всё сказал Хён… тому парню, вот так… Я уверен, ему бы зашло. Серьёзно. Будь заботливым и милым щеночком. Будь собой, но в лучшей упаковке! — Это ты называешь лучшей? — Ну, может не лучшей, — пожимает плечами Минхо, — но это уже начало. Ты хотя бы не убежал. Это уже победа для тебя. Сынмин вздыхает и собирается уходить, но перед выходом всё же оборачивается: — Спасибо, хён. — За унижение? — За советы. И за то, что позволил почувствовать, каково это — открыться… и это худшее, что случалось со мной за последние месяцы. — Ах, как романтично. Прямо до слёз. — Минхо бросает в него подушку. — Удачи тебе. Или твоему другу. Или кому-то там ещё. Сынмин уходит, закрывая за собой дверь, а Минхо остаётся на диване, довольно потягиваясь: — Чёрт, наконец-то начнётся веселье! *** Хёнджин сидит за столом, уткнувшись в телефон, и лениво ковыряет вилкой лапшу в картонной коробке. Сегодня он, наконец-то, приступил к полноценной, изматывающей практике. Местами тело кричало от усталости, но зато разум молчал. Впервые за последние дни в голове было относительно тихо: никакой бесконечной прокрутки поцелуя с Кимом, никаких навязчивых мыслей, ничего, кроме хореографии и боли в мышцах. Сейчас у них короткий перерыв — двадцать минут, чтобы прийти в себя и поесть. И Хёнджин честно наслаждается этим моментом, не обращая внимания на фоновое щебетание Джисона и Минхо, которые, кажется, уже начали обжиматься. Хван один на один с лапшой и вполне счастлив. До тех пор, пока дверь не открывается. Сынмин входит резко, в глазах у него что-то… непонятное. Слишком странное. Хёнджин сразу напрягается и опускает голову. — Вкусно? — бросает Сынмин с наигранной небрежностью, как будто он не репетировал эту фразу по дороге двадцать семь раз. — Ага, — отзывается Хёнджин, не поднимая глаз. Сынмин садится напротив. Просто сидит. Молчит. И начинает… смотреть. Прямо пялится в глаза. Хёнджин медленно, очень медленно отрывает глаза от телефона и встречается с пронзительным взглядом. — Ты чего? — спрашивает он, не понимая. Ему совершенно не нравится происходящее. Сынмин с утра ведёт себя так, будто мечется между безумием и паникой. То смотрит, будто собирается вызвать на дуэль, то как будто вот-вот скажет: «Нам нужно поговорить». И что самое ужасное — это всё было из-за того поцелуя… Хёнджин почти уверен, что Ким всё ещё злится на него. — Ничего, — отвечает Сынмин слишком бодро, с той самой воодушевлённостью, которой не бывает у людей, у которых действительно ничего. — Ты хочешь поругать меня из-за рамена? — усмехается Хёнджин, решая немного разрядить обстановку. — Но это ведь даже не мучное… Вот он, момент. Сынмин вспоминает инструкции Минхо. Каждую по порядку. — Это мучное, Хёнджин, — вдруг говорит он томно, почти шепотом. — Но я не собираюсь тебя за это отчитывать, — он тянется за бутылкой воды, стоящей рядом с лапшой Хёнджина, и нарочно касается его пальцев. Мимолётно, но достаточно, чтобы тепло передалось через кожу. Хёнджин поднимает бровь. — Ты точно ничего не хочешь сказать? — Просто… я подумал. Ты сильно устаёшь. Много работаешь. Плюс рука у тебя ещё не зажила. Я просто… я рядом, если что. Хёнджин заторможенно моргает и смотрит так, как будто перед ним инопланетянин. — Это очень мило. И очень… пугающе. — Почему пугающе? — Сынмин выпучивает глаза и даже чуть подаётся вперёд. Взгляд! Он должен держать взгляд! — Потому что ты ведёшь себя так, будто только что убил мою собаку. И сейчас собираешься во всём сознаться. Серьёзно, у тебя всё в порядке? Сынмин на грани взрыва. Он орёт, метафорически кидает стул, мстит Минхо, придумывает новые оскорбления в адрес всех чувствующих людей планеты. — Всё нормально, — выдавливает Сынмин сквозь зубы, изображая спокойствие, а внутри настоящая преисподняя. — Точно? — Хёнджин не отстаёт, будто понимает что Сынмин разваливается, и просто наблюдает за процессом. — ДА, БЛЯТЬ, Я ПРОСТО ПЫТАЛСЯ БЫТЬ МИЛЫМ! — взрывается Ким. Голос у него срывается, дрожит от злости и унижения. Он хватает бутылку воды, как будто это не пластик, а граната. Срывает резко крышку и выливает воду в тарелку Хёнджина. — Вот тебе, наслаждайся моими чувствами, если сможешь! Вода попадает в лапшу с мерзким бульк... Всё. Конец трапезы. Хёнджин замирает. Его лицо — чистая анимация шока. Он даже не дышит. Смотрит на испорченную еду, как на останки чего-то святого. — Ты… серьёзно? — хрипит он, захлёбываясь возмущением. — Ким Сынмин?! — Я купил тебе суши... Они намного полезнее! — Сынмин выуживает из-за спины пакет с коробочкой и швыряет его в Хёнджина, вылетая за дверь. Дверь захлопывается. А Хёнджин всё ещё сидит... Перед ним — лапша, в которой теперь плавают не только водоросли и пряности, но и ошмётки шока и непонимания. Хван в ступоре, его челюсть приоткрыта. Глаза выдают одновременно гнев и обиду — что, чёрт возьми, это вообще было? Из ниоткуда, как всегда вовремя, появляется Джисон. — Что это вообще было? — выдыхает он, округляя глаза, и вторя неозвученным мыслям блондина. Минхо, не теряя ни секунды, подкрадывается к Хану сзади, склоняется к уху и мурлычет с нежностью: — Пахнет… твоим поражением. Хёнджин смотрит на них с выражением абсолютной ярости. Секунда... И он тоже взрывается! Стул с грохотом отъезжает назад. Он одним движением отталкивает коробку с суши на край стола, и, не оборачиваясь, вылетает из комнаты за Сынмином — как финальный босс, которому плевать на правила игры. Джисон смотрит ему вслед, слегка приоткрыв рот. — Думаешь, он его догонит? Минхо довольно потягивается, как кот, наблюдающий за хаосом, который сам же и устроил. — Догонит. И, может, впервые в жизни… скажет, что чувствует. — Или впервые в жизни ударит по лицу, — хмыкает Джисон.