Hyunjin loves…

Сынмин диким вихрем влетает в коридор и случайно задевает Чонина. Тот едва не роняет стакан с чаем, судорожно хватается за крышку и, нахмурившись, бурчит: — Осторожнее, я это Чану несу… — Извини! — бросает Сынмин, даже не останавливаясь. Он срывается с ног, взлетая по винтовой лестнице, спасаясь от своей же выходки. Сердце Чонина почему-то сжимается, как при нехорошем предчувствии. Он не знает почему, но знает точно: что-то не так. И это «что-то» — влетает в него уже на другом этаже, с другой стороны. Хёнджин стоит с таким лицом, будто кого-то собирается сбросить с крыши. Глаза полыхают. Ноздри раздуваются. — Ты видел Ким Сынмина?! — требует он, хватая Чонина за плечо, как будто тот сейчас достанет из кармана Кима. — Эм… он был на последнем этаже... — Чонин кивает головой и неуверенно тычет пальцем вверх. Хёнджин уже несется наверх, словно вся гравитация планеты сосредоточилась на крыше, и его тянет туда. Чонин остаётся в коридоре, сбитый с толку. И лишь спустя пару секунд, когда по телу пробегают мурашки, он шепчет: — Нет, что-то реально не то... — и со всех ног спешит к Чану. За закрытой дверью стоит тишина. Слишком спокойная. Возможно, Бан Чан спит… Чонин стучит осторожно, но ответа нет, тогда он решает войти. — Хён, ты тут? — спрашивает Ян и, изловчившись, открывает дверь ногой, тут же замечая лидера. Чан лежит на диване, лицом вниз, как выброшенный на берег кит. Его спина как с глянцевой обложки: мускулистая и массивная. Чонин зависает на пару секунд, прежде чем неловко прочищает горло, и негромко спрашивает: — Ты спишь? — Разлагаюсь, — тоскливо выдыхает Чан, не поднимая головы. — Что-то хотел? — Да, я… — Чонин делает шаг, поднимая стакан. — Ты был ужасно сонный во время записи. Я принёс тебе зелёный чай. — О, спасибо, малыш, — выдыхает Чан с лёгкой улыбкой, принимая кофе. — Ты такой заботливый! Чонин предсказуемо для самого себя вспыхивает. — Не называй меня так… — бормочет он, отворачиваясь, чтобы спрятать румянец. И тут же резко меняет тему. — Хён, ты когда-нибудь видел злого Хёнджина? Чан моргает, отпивая чая и блаженно выдыхает: — Примерно пару сотен раз? — А злого на Сынмина? Чан замирает, как будто кто-то нажал на паузу. Потом резко ставит стакан на столик: — Чего? — Я тоже сначала подумал, что они прикалываются… Но нет. Сынмин быстро поднимался на крышу. А Хёнджин… он выглядел так, будто его вот-вот разорвёт на части... Такое я видел только однажды, когда они с Джисоном сцепились на практике. Помнишь? Чан выпрямляется, вся сонливость испаряется за долю секунды. Он уже на ногах, накидывает на плечи клетчатую рубашку и выходит в коридор. — Ты думаешь, они подерутся? — осторожно спрашивает Чонин, еле поспевающий за ним. — Нет, — бросает Чан, нажимая на кнопку лифта. — Но если Хёнджин действительно злится на Сынмина, то я боюсь представить, что может случиться. И лифт медленно, нервируя пассажиров, трогается вверх. *** Крыша JYP ничем особенно не выделяется. Потёртый тёмно-зелёный ковролин, стеклянные панели по периметру, чтобы никто не свалился, но каждый мог видеть город с высоты. Несколько лавочек для отдыха, одна клумба у входа, как единственная попытка оживить архитектурную тоску. Ветер здесь гуляет свободно, как мысли, которые невозможно остановить. Ким Сынмин любит это место. Он вбирает в лёгкие прохладный воздух, ощущая, как сердце пытается прийти в себя после собственной оплошности, как вдруг… его впечатывают в стену с такой силой, что время будто замедляется. Тело с грохотом встречает бетон, воздух вырывается из лёгких, сдавливая грудь. Он видит перед собой Хёнджина, глаза которого горят яростью. — Что с тобой не так?! — рычит Хван, переполненный гневом и обидой. Почему этот чертов Сынмин не может просто оставить его в покое? Почему он всегда лезет, поджигает его изнутри, как будто видит в этом какое-то забавное развлечение? — Что такое? — Сынмин не сдерживает усмешку и смотрит сверху вниз, как на какую-то жалкую букашку, хотя они почти одного роста. — Тебе не понравился обед? — Зачем ты это сделал? — рявкает Хёнджин, ещё сильнее прижимая Сынмина к стене. Бетон кажется готовым треснуть под его яростью, Хван не может понять, что творит этот человек с его нервами, почему он продолжает так выводить. — Я между прочим заказывал эти суши в одном из лучших ресторанов города, — ответ Кима обманчиво вежливый. — А ты даже не удосужился оценить. Он провоцирует... и Хёнджин ведётся: — Что ты несёшь?! — его голос оглушает, стиснутые зубы скрежещут, и вся его ярость сдерживается лишь на этих зубах. — А что, разве не ты всегда молчишь и терпишь? — скалится Сынмин, его голос полон яда. — Давай, продолжай орать на меня из-за сраного рамена. А потом, когда случится что-то действительно серьёзное, делай вид, что тебе всё равно, и молчи в тряпочку. Ким ухмыляется, но эта ухмылка скрывает отчаянную попытку — вырвать что-то настоящее из Хёнджина. — Ким Сынмин… — Хван напряжён до предела, гнев пульсирует в его венах, с каждым сердечным ударом приближаясь к той точке, когда всё внутри него выйдет из-под контроля. Если бы на месте Кима оказался кто-то другой Хёнджин давно бы уже разбил чужое лицо. — Не переходи черту! — А то что? — губы искривляются в издевательской полуулыбке. Ким хочет спровоцировать нечто большее, чем просто гнев. — Заплачешь? Разъярённый Хёнджин вцепляется в его воротник, сжимая ткань. Забинтованная рука повисает в воздухе, дрожит и вот-вот проедется по лицу Сынмина. Он не ударит. Сынмин уверен в этом. — Извинись, пока я не выбил из тебя всю дурь! — Ну так выбей... — Сынмин говорит с какой-то необъяснимой лаской в тоне, перехватывает травмированную руку Хёнджина и, не торопясь, осторожно прикасается к бинтам, как если бы в его руках был не напряженный кулак, а само сердце Хёнджина. — Только, пожалуйста, сделай это здоровой рукой. Я не хочу, чтобы ты навредил себе ещё больше... Его пальцы ловко тянутся к здоровой руке Хёнджина, которая сжала футболку. Сынмин не отталкивает её, наоборот поглаживает, как будто хочет унять огонь, который пылает в чужой груди. Каждое его прикосновение — это вызов и спасение одновременно, игра на грани дозволенного. В голове Хёнджина происходит короткое замыкание. Всё, что было до этого, вдруг теряет смысл. Взгляд его меняется, как если бы он был пойман в ловушку. Рука начинает безвольно соскальзывать с чужой футболки, всё внутри него сдается. Он делает шаг назад, затем второй. Это не отступление! Это попытка уйти от самого себя, от той глупой реакции на невинные касания. Он боится не Кима, не его издевок, не даже его странного взгляда — он боится собственной слабости, которая проснулась в ответ на эти нежные прикосновения. — Не трогай меня, пока я тебе обе руки не сломал! — Хёнджин выбрасывает реплику, которая должна прикрыть его растерянность. Однако тело в этот момент отказывает, и он оступается, врезаясь в клумбу с лиловыми цветами, которые тут же рассыпаются под его весом, как если бы сама земля решила ему напомнить, кто тут на самом деле теряет контроль. — Смотри, ноги себе не сломай… — Сынмин усмехается, в его тоне лёгкая ирония. Он наблюдает, как человек, который ещё секунду назад был готов разрушить мир, теперь борется с собственной неуклюжестью. — Засунь в задницу свою заботу! — Хёнджин орёт, сидя на траве и отряхивая штанину, словно сам себе пытается доказать, что он всё ещё держит в руках хотя бы частицу контроля. — И запомни, блять, не тебе решать, что мне есть! И в этот момент становится ясно: дело не в суши. И даже не в лапше. Они ругаются за право быть ближе друг к другу. Просто не умеют по-другому. Хёнджин сжимает сердце в кулак, как будто боится, что оно упадёт и разобьётся, а Сынмин, не зная, как его починить, пытается прижать его к себе, собирая обломки, несмотря на свою собственную растерянность. — Мне правда жаль, Джин-и, — говорит Сынмин с ноткой примирения, протягивая руку. — Поднимайся... Хёнджин не собирается хвататься за его руку, он скорее просидит так до утра. — Что я тебе сделал, Сынмин? — рявкает Хван, отмахиваясь от помощи. Он не может понять, что происходит, и чувствует, как горечь давит на грудь, заставляя жалеть самого себя. — Ты врал мне, Хёнджин... — выдыхает Ким и, недолго думая, садится на бедра Хвана — всё по инструкции Минхо. Он делает это с максимальной тактильностью, удивляясь самому себе. Хёнджин чувствует, как его дыхание сбивается, и всё вокруг начинает пульсировать в едином ритме, будто он в самом центре столкновения. Взгляд метается между Сынмином и его руками, которые нагло лежат на его плечах. И в этот момент Хёнджин совершенно не понимает, что происходит, но чувствует, как его сердце расплескивается в тысячу огненных осколков. — Что здесь происходит?! — голос Чана разрывает атмосферу, как грозовой раскат. Они оба вздрагивают. Хёнджин быстро отталкивает Сынмина, и его лицо покрывается алыми пятнами. — Ничего! — оправдывается Хван, вскочив с земли, как будто его поймали на чем-то ужасном. — Мы просто сидели… на траве. — Нет, я… — Сынмин пытается возразить, но его моментально затыкает Хёнджин, безжалостно прикрывая рот рукой. — Он просто хотел меня на обед позвать, — лепечет Хван с натянутой улыбкой, пытаясь выдать несуразицу за нормальность, — а я тут вышел подышать свежим воздухом... Чан бросает на них подозрительный взгляд: — Вы уверены, что всё в порядке? — Конечно. Я просто купил обед для хёна, — Ким улыбается, глаза сверкают лицемерием. Он снова называет Хвана хёном... В этот момент Хёнджин незаметно щипает его за бок, передавая молчаливую угрозу. Хван просто не может допустить, чтобы Чан снова переживал из-за их драмы. Ему и так хватило того случая, когда лидер не мог уснуть всю ночь, переживая из-за того, что Хёнджин, как маленький, наматывал сопли на кулак. Он ощущает себя виноватым за это. — Но ведь ты искал Сынмина… — вмешивается Чонин, пытаясь вставить свои пять копеек. — Ты что-то путаешь, — злобно зыркает на него Хёнджин, нервно озираясь на часы. — Что вы тут делаете? Перерыв скоро закончится... — Я уверен, что ты хотел подраться с Сынмином! — не отступает Чонин, не желая выглядеть идиотом перед лидером. — Это не так. Вы же знаете, Сынмин — единственный, с кем я никогда не ссорился, я его обожаю, — с натянутой улыбкой говорит Хёнджин, но в его глазах нет ни капли шутки. — Это, честно говоря, даже пугает... — бормочет Чан, уходя с крыши, и тянет за собой макне. Как только дверь закрывается, Сынмин не может удержаться от колкости, взгляд его полон насмешки: — Слабак... и к тому же ещё и лжец. — Мудак! — выплёвывает Хёнджин, уходящему Киму в спину, и сердце его бьётся слишком громко, чтобы он мог не признать правоту Сынмина. Перерыв, как и всё "хорошее", подходит к концу. Для Хвана это не столько конец передышки, сколько начало новой волны напряжения. Хёнджин стоит у зеркала в зале, разминается перед генеральным прогоном. Его движения механичны, он двигается автоматически. Мысли в голове не прекращают гудеть: «Что это было? Что нашло на Сынмина?..» Хван не может сосредоточиться, всё ещё чувствует тепло чужих ладоней, оставшееся на его плечах... Как будто эта близость и правда что-то меняет. Но что? В этот момент дверь с шумом распахивается. Это Ким Сынмин. И как назло, в зале не оказывается никого больше — ни секунды для передышки, ни возможности укрыться от этого взгляда. Ким входит спокойно, но его глаза говорят совсем другое. За внешней безмятежностью скрывается хаос. Он подходит, не произнося ни слова, останавливается рядом с зеркалом, как будто ему нужно просто поправить волосы. Но в отражении — их двое. И каждый смотрит не на себя, а на другого. — Остыл, истеричка? — Пошёл нахуй, — огрызается Хёнджин, не отрывая глаз от отражения Кима. — Я не хотел тебя задеть, — Сынмин говорит тише, будто извиняется, но в словах больше растерянности, чем раскаяния. — Просто… я не умею нормально. — Умеешь, — отрезает Хёнджин. — Что тебе от меня нужно? — Правда, — Сынмин вдруг разворачивается к нему, и взгляд его становится ещё более отчаянным. — Просто скажи уже это. — Что я должен сказать? — Хёнджин не понимает, его сердце начинает биться быстрее. Неужели Сынмин понял, что на самом деле ему нравится? Неужели это всё уже не скрыть? — Что тебе нравится не Феликс... — произносит Сынмин, усмехаясь. — Мне нравится не Феликс. Теперь ты отстанешь от меня? — Хёнджин чувствует, как эта фраза вырывается из него сама, и его лицо становится ещё более испуганным, чем прежде. — А кто тебе нравится? — Сынмин сокращает расстояние между ними и склоняет голову в ожидании ответа. — Никто, — отвечает Хёнджин дрожащим голосом, и сам себе не верит. — И какое тебе дело, кто мне нравится? Ты с самого утра ведёшь себя как полный мудак. Я устал от твоих выходок... Отстань от меня! Сынмин хмурится и смотрит прямо на Хёнджина, его глаза полны чего-то сложного. Он протягивает руку и нежно касается щеки Хвана: — Расслабься, Хёнджин, — шепчет он с укором, в голосе звучит обида, которой так давно хочется поделиться. — Я знаю, что нравлюсь тебе. — Что за бред? — Хёнджин резко отстраняется, его глаза не выдерживают чужого взгляда. — Убери руку! — внутри рушится мир, он не может поверить. Сынмин знает, и теперь он издевается, манипулирует его чувствами. Это не может быть правдой. — Я любил тебя... — голос дрожит, это самый настоящий крик души, — все эти годы любил, но я не позволю тебе играть моими чувствами. — Я не играю твоими чувствами, — шепчет Сынмин с отчаянием. — Я думаю, ты мне тоже нравишься... Хёнджин не верит ему. Гнев, боль, сомнение — всё это кипит в его глазах, словно вулкан, готовый извергнуться. Он не может, не хочет верить. Эти слова слишком похожи на жалость. Или ещё хуже — Сынмин играется с ним. — Ты оглох или не хочешь меня слышать? Я сказал, что любил тебя, а не люблю! Сынмин усмехается. Эта усмешка не злая, не язвительная. Это то, что Хёнджин не может понять. Ким сокращает дистанцию между ними, не обращая внимания на слова Хвана. Он будто ничего не слышит, делает ещё один шаг вперёд, готовый накрыть пухлые губы поцелуем, в который вложит всё, что накопилось за все это время... Но в зал врываются Минхо и Джисон. Они застывают на пороге, наблюдая за сценой и не веря своим глазам. — Мы прервали поцелуй? — интересуется Хан, выпучив глаза. Сынмин вздыхает, из губ вырывается разочарованное «чёрт».