Братья (Про Вика и Джейми)

- Расскажи мне о нём, Дж… ой, Логан, - попросила Кристина, не понимая, отчего стала так часто оговариваться. Они оба стояли у окна и смотрели, как удаляется высокая сутуловатая фигура Виктора Крида, какая-то очень одинокая на фоне пустынного заснеженного простора. - Да чего про него рассказывать-то? – Росомаха явно не горел желанием продолжать тему. - Ну, вот про шапку хотя бы. Я что-то не поняла. - Шапка-то? – Хоулетт отошёл от окна и занялся остывшей за ночь печью. – Да это мы когда с ним мальчишками ещё в бегах были, долгое время в лесу прятались, так я мёрз сильно. Убежал, понимаешь, из дома в одном исподнем, а тут ночами холода. Одежду для меня кое-какую мы раздобыли, а вот шапки не нашлось. У меня в организме тогда менялось что-то, я болел, кашлял, вот Вик мне и соорудил какую-то ерунду из заячьей шкуры. Поймал ушастого, мясо мы съели, а шкурку он снял, когтями кое-как отскоблил, дырки проткнул, шнурком от своей одежды скрепил и на меня напялил. Воняла она, эта шапка, конечно, но грела… Кристина, окончательно потеряв из виду Виктора, отошла, наконец, от окна. Послушав эту историю, точно старую-старую сказку про двух мальчишек, которые, казалось, за почти что два века так до конца и не повзрослели, про Вика и Джейми, она поняла, что лишь начинает открывать для себя и своего спутника жизни и его непутёвого, потерявшегося в жизни брата. - Ты очень дорог ему, - сказала жена, подойдя к мужу и прижавшись к нему. В печке вновь, как и вчера, затрещало, загудело. - Дорог? – пожал широкими плечами Росомаха. – Да не знаю я, Кристи, есть ли хоть кто-то или что-то, что ему в этой жизни было бы по-настоящему дорого, а не просто интересно на день-другой. Логан сел на рундук, и Кристина поняла, что он намерен продолжить рассказ, а потому тоже примостилась рядом. Нечасто молчаливый Джеймс Хоулетт был готов разродиться хоть сколько-то продолжительными речами. - Я после той пули в лоб, будь она неладна, как в одном старом фильме: тут помню, тут – не помню. Но вот детство и юность первыми как-то всплыли. Вик, он, понимаешь, когда его… вернее, как оказалось, наш общий с ним отец погиб… когда я его запорол когтями… - с трудом выдавил Росомаха. - Вик, знаешь, как сказал: «Он заслужил это!». Меня потрясло до глубины души, а его даже и не тронуло. Я не люблю убивать, Кристи. Когда найдёт эта ярость, могу сорваться, но потом сожаление приходит, гадкое такое чувство, тяжёлое. А братец мой жалеть не умеет – ему всё это нравится... Нравится! Понимаешь? - он вздохнул. - Потом, когда за нами погоня была, с ружьями, с собаками, я закашлялся, отставать начал. Вот честное слово, Кристи, я бы тогда сдался. А Вик, когда понял, что уйти не получится, драться стал, кидаться на людей. Ты не представляешь, что там было… В него пули три всадили, а он всё бросался на преследователей этих и кромсал когтями, зубами рвал! У меня тогда тоже всё вскипело так внутри, что ничего не мог с собой поделать. Но Вик, он… он потом, уже после того, как мы с ним всех порешили, сидел над трупами, хохотал, трясся весь, на руки свои глядел, как зверь бешеный, чужую кровь на них нюхал, слизывал… и всё твердил: «Теперь нам с тобой никто не страшен, Джейми! Сам чёрт не страшен!»… Кристи, он больше животное, чем человек. Мой брат – это страшное, дикое и безжалостное животное. Логан, выдохшись, умолк и опустил удручённый взгляд, но его молодая жена лишь покачала головой. - Не говори так, Джейми. Нельзя так о брате. Он – человек. - Ну, вот опять ты меня Джейми назвала, - бросил Хоулетт, пожалуй, слишком уж резко. – Я же просил. Так меня только Вик называет, а я о нём забыть уже хочу, наконец. Он выбрал одну дорогу, а я – другую. Так что и ты забудь уже. Мужчина вдруг, в один момент совершенно переменившись, прижал к себе свою женщину, упоённо вдохнул аромат её волос и жадно прильнул к её мягким, заскучавшим без ласки губам. *** В тот день супруги Хоулетт долго гуляли по окрестным диким местам, по замёрзшему берегу Клуэйна. Вблизи суровых на вид, но прекрасных хвойных лесов искали на снегу следы лосей, оленей карибу, волков, койотов и росомах, любовались заснеженными пиками горы Логан, и друг другом на фоне всего этого. И, в конце концов, нагляделись так, что будто бы утонули в этом любовании, точно с головой ушли под воду, без малейшего шанса выплыть. Едва доехав с супругом до дома, Кристина поняла, что вот сейчас всё и случится. Наконец-то! Она, хоть и набралась в этом деле немалого опыта, живя с Гамбитом, всё-таки чуточку робела. Или, может, скорее пребывала в неведении: как же это всё будет с таким удивительным, непохожим на всех прочих мужчиной? Эта его звериная манера обнюхивать тело и тереться заросшими щеками… Это, должно быть… А как это? Так волнительно! И каков он: изобретателен, страстен, но осторожен и ласков, как Реми, или… А что если груб? Бывает же, что мужчина вроде бы и не злой, но в постели, точно неандерталец. А так как изысканными манерами Хоулетт никогда не отличался, то второе как-то само собой приходило на ум, удручая. Чтобы хоть как-то смягчить его возможные порывы, Кристина, сев на кровать, прижалась к мужу. Вот именно так они когда-то сидели с Лебо после того, как тот предложил ей руку и сердце. Реми, тогда хоть наверняка и сгорал от желания взять её побыстрее, всё же не торопился, дав девушке время на приручение. Сейчас, как ни пылала она желанием поскорее стать миссис Хоулетт по факту, а не только по документам, Кристине всё же хотелось начать интимную жизнь с мужем именно с этого – с простых объятий, с дружбы, что ли, если можно так сказать. И он позволил. С ним было так хорошо молчать. И так приятно слышать тихое сопение его чуткого носа, который вдыхает запах жены то у плеча, то за ухом, но над макушкой, будто во всех этих местах она пахла по-разному… *** Джеймс Хоулетт по прозвищу Росомаха не любил вспоминать свой первый раз. Ему было, наверное, лет шестнадцать, когда братец, пошло скалясь, привёл его в какой-то публичный дом, дал денег, о происхождении которых Джейми так и не выпытал у него, и велел отдать их хозяйке борделя. Сам заходить не стал, посчитав брата уже достаточно взрослым для подобных расчётов, но на самом деле, скорее всего, просто не хотел светить своими звериными атавизмами, которые трудно было скрыть от людей. И Джеймс, крепко сжимая в кулаке монеты, отправился покупать любовь женщины. С трудом выбрав там какую-то девку, от которой меньше всего несло другими мужчинами, он, проглотив и без того малоподвижный язык, отправился с нею в номер. К утру же, когда распрощался с нею, за ночь измочаленной, точно изжёванная сигара, он услыхал, что она говорила о нём подругам по древнейшему ремеслу: «Ох, и силён парнишка! Но вот как дикий зверь, право слово». С тех пор прошло много времени. Логан чего только не узнал в жизни (и большую часть из этого умудрился забыть), но всё же очень боялся сплоховать и сейчас. Кристи уже не была девушкой, и ей было, с чем сравнивать. Её «первопроходец» был славен своими заслугами по части любви, и женщины его обожали. Умел он, судя по всему, сводить их с ума. А Росомаха? Он ведь, если уж быть до конца честным хотя бы с самим собой, мало чем отличался в этом от старшего брата, и очень боялся разочаровать молодую жену своим дикарством в постели, которое могло навсегда погубить робкие всходы их телесной и душевной близости. А если испугается и решит, что не стоит тратить на неисправимого мужлана лучшие годы жизни? Она вон жмётся к нему, как кутёнок. Чего жмётся? Чего хочет? Хоулетт вздохнул и решил изо всех сил прислушиваться и принюхиваться к её потаённым желаниям. *** Росомаха без преувеличения любил свою жену буквально всю ночь. Вдыхал её запах, с жаром стискивал и целовал, входил, заставлял кричать от наслаждения… А потом начинал всё сначала. И продолжал, продолжал, продолжал. Кристина, изнемогая от этого жара и думая, что не вынесет этой ночи, попросить пощады всё же так и не решилась: неуёмная страсть бесновалась внутри, не давая остановиться. Гамбит, сколь ни был хорош в любовных утехах, так, как Логан всё же не мог. Да, его манера обращаться с женщиной в постели была, пожалуй, более замысловатой, но столько мужской силы было, наверное, у одного лишь Росомахи. И миссис Хоулетт даже знала, на фоне чего вдруг родилась столь дикое и неудержимое рвение. «Я здесь лучший! Я! – без умолку твердили за несловоохотливого мужа его резкие и частые движения. – И не смей вспоминать про своего французишку. И в сторону братца моего даже не думай. Я и только я! Ясно?!». «Ясно, ясно, ясно… - будто вырывалось вместе со стонами из заласканной и зацелованной груди. – Ты и только ты! Разве не чувствуешь, как пахнет моя любовь к тебе?!». И он чувствовал: не было уже ни одного дюйма на её прекрасном мягком теле, который не источал бы аромат любви, который не впитал бы его, Логана, запах, не жаждал бы его, не тянулся бы к нему. Ей нравилось – он точно знал. Чутьё ведь не обманешь…