Братья (Про Вика и Джейми)

- Вик, да постой ты! – громко скомандовал Джеймс и схватил брата за пораненное только что, но уже зажившее плечо. - Знаешь, Джейми… - Виктор остановился, взглянул на Логана так, как не смотрел, наверное, никогда. – Я не мастак говорить, не обессудь, но вот теперь скажу всё. Ты спрашиваешь: какого чёрта я не оставлю тебя в покое? Пожалуйста, отвечу: скучаю. А ещё думаю всё и думаю, а не достал ли кто тебя ненароком. Вот вдруг попался тебе кто-то сильней тебя, а я далеко, спину прикрыть не могу. А что, думаю, если нет уже Джейми в живых? Мне-то тогда жить зачем? Вот и таскаюсь, вот и неймётся… Виктор отвернулся и зашагал дальше. Запаха Кристины Росомаха пока что не чуял – значит, она была в своём режиме незаметности, но на снегу видны были следы – по ним и шли два брата. А к Логану, совсем остывшему после взрыва ярости, теперь подбиралась неумолимая совесть со своими орудиями пыток, и он чувствовал, что сегодня ему перепадёт от неё, от совести, по полной. - Ты знаешь, Джейми, - продолжил старший из братьев, чуть не по колено проваливаясь в рыхлый снег и глядя только себе под ноги. – Я ведь тебя ненавидел когда-то… Я же, понимаешь, в отличие от тебя, уродом с рождения был. Непонятно кто: ни мышонок, ни лягушка, а неведома зверушка. Мать меня боялась и брезговала мною, старалась не обращать на меня внимания, забыть хотела – вот прямо как ты! – что я есть у неё. Батя стыдился, не верил, что мог породить такое, мать обвинял… И по пьяни бил. Джейми, тебя розгами когда-нибудь били? Не били: я знаю. А это больно очень. И пониже спины больно, и вот тут, - Вик приложил большую когтистую ладонь к груди. – Но розги – это пф… ерунда. Батя мне несколько раз руки-ноги ломал, голову разбивал о дверной косяк, но на мне ж всё, как на собаке... Один раз когти выдрал. Джейми, вот это больно… А мне шесть лет было, братик, но его это не остановило. Он думал, что на месте выдранных когтей ногти вырастут. А мать смотрела… Джейми, ты понимаешь, что даже животные за свой приплод на ружьё бросаются, а… а она, а они… Виктор сплюнул и на некоторое время замолчал. Из души его лилось всё то страшное, чего Логан никогда не знал, но эта тяжёлая, болезненная исповедь продолжалась сквозь сбитое и частое дыхание. - Когда мать тебя носила и была уже за Хоулеттом, я подумал, что если меня не любят просто так, по праву рождения, то, кто знает, вдруг полюбят за хорошие дела. Я пытался, Джейми, честное слово, пытался быть пай-мальчиком: слушался их во всём, не перечил. Ты ведь знаешь, как это непросто, когда у тебя зверёныш внутри. Но я старался. Старался, Джейми, поверь. Даже одеваться научился так, чтоб каждый раз ткань когтями не рвать. Не помогло только… Хоулетт как-то сказал, что по мне зверинец плачет. Я тогда понял, братец, понял, что раз они считают меня животным, которому ничего не нужно: ни любви, ни заботы – то… то зачем же я буду разочаровывать их. Вот и буду животным, которому всё и все до лампочки. Я признаю – Джейми, да, да, ты прав! – я животное, и не скрываю этого. А они все – все! – лицемеры. Животные, обряженные в человеческие одежды, говорящие на человеческом языке, что-то там сочиняющие, строящие, но на самом деле – животные. Вот… вот только жена твоя – человек. Самый настоящий, самый лучший человек! Если б я и вправду зверем каким был, то свернулся бы у её ног и ничего б мне больше и не надо было. Она такая… такая… с ней хочется быть человеком, Джейми. Вот отыщем её, и ты прощения у неё попросишь. И я попрошу. Я думал: все бабы дуры, стервы и шлюхи. Я ошибался. Кристи твоя… Завидую я тебе, брат. Но если хоть раз ещё посмеешь обидеть, то уж извини – заберу себе и буду до конца её дней на руках носить, у ног её спать… Я умею ценить, когда ко мне вот так вот, по-человечески… Саблезубый споткнулся, чертыхнулся и вновь заговорил, очень тихо, но Росомаха, конечно же, прекрасно слышал каждое слово. - Мне в детстве было так одиноко, так гадко. Ну… так паршиво быть никому не нужным, ощущать себя какой-то грязью под ногами, дерьмом, прилипшим к подошве… Меня не пускали к тебе, боялись, наверное, или просто не хотели, чтоб урод рядом с нормальным ребёнком ошивался. Ты ж до того, как когти прорезались, таким и казался. Ты и матери был приятен, и Хоулетт обожал тебя. И Крид чего заявился-то потом? Да за тобой – тебя же не стыдно было сыном назвать… А я… я как-то раз, когда ты младенцем был ещё, всё же к тебе пробрался. Джейми… я… я думал, что если я проклят, то и тебе ничего в жизни не достанется. Уже руку занёс и… вдруг почуял. Ты пах молоком, Джейми, и тем, чем обычно младенцы в своих пелёнках воняют, но ещё ты пах… мною, как я. Понимаешь? Ты на меня смотрел, лыбился – да-да, Джейми, было такое время, когда ты вечно морду кирпичом не держал – пузыри пускал и так смотрел на меня… Как будто бы я и не был исчадьем ада, как все говорили. Как будто бы видел меня таким, какой я есть, и не осуждал, не брезговал... Я понял тогда: ты со мной одной крови. Единственный, кому я, может быть, только и нужен… Мне с тех пор полегчало, Джейми. Меня наказывали и гнали от тебя, но я всё равно находил способ пробраться к тебе в детскую и поговорить с тобой. Глупо, конечно, ведь ты ж не соображал тогда ничего, но я всё равно рассказывал всё, о чём думал. Просто некому было больше, и я представлял себе, что ты мне отвечаешь: мол, не беда, брат, вот вырастем и вдвоём всем обидчикам такого зададим… Мы же братья, а братья должны защищать друг друга. Плечо к плечу, спина к спине… Только моё плечо и моя спина тебе ни к чему уже. И я не знаю теперь, как жить и зачем... Они прошли по снежной целине уже, наверное, метров с пятьдесят, но Виктор молчал: выдохся, наверное, либо просто нечего было добавить. А его младший брат Джейми никак не мог поверить во всё, что от него только что услышал. *** Никогда бы Логан не подумал о Саблезубом ничего подобного. И, как выяснилось, не знал о нём почти ничего. Ничегошеньки. Он всю жизнь – все те сто восемьдесят с лишним лет и, по меньшей мере, сто сорок плечом к плечу – как будто был слепцом, не замечал очевидного, того, что, не будь таким дураком, непременно увидел бы. Увидел бы, почувствовал и боль родной души, и её пусть временами и болезненную, но искреннюю привязанность. Сильную, очень сильную, такую сильную, какой никогда не испытывал сам Росомаха. Припомнилось, что как-то он, Логан, страшно злой на Вика за что-то, такой злой, что готов был прикончить, занёс когти, чтобы снести голову, но вовремя остановился – подумал, как же жить потом станет с таким грузом на совести – с грехом братоубийства. Родительская кровь никогда не смоется с его когтей, так добавится ещё и кровь того, с кем Джеймс появился из одной утробы. А там уж, за этим – край, бездна, из которой уже не выбраться. Но это был лишь голос совести, человеческой морали, за которую Джеймс всегда, точно за соломинку, хватался, дабы омут звериного естества не затянул окончательно. А у Крида не было морали – были только чувства. И одно из них – бесконечно преданная братская любовь. Права была Кристи – юная такая, а оказалась мудрее мужа, когда сказала, что он дорог брату. Да, Вик не всегда умел проявлять должным образом то единственное, верно, что было в нём хорошего, а иногда и вовсе творил такое, что вызывало в Росомахе досаду и даже ненависть. Но кто ж виноват, что когда-то его обучили быть не человеком, а чудовищем? Кто виноват, что однажды и сам Логан, психонув и отчаявшись изменить брата в лучшую сторону, предал его, оставив один на один со зверем внутри? Кто виноват, что после этого Саблезубый совсем уж слетел с катушек? И к беде, случившейся когда-то у морлоков, кто был причастен наравне с братом? Ответ, страшный и такой, что в него до смерти не хотелось верить, напрашивался сам собой: он, Джеймс Хоулетт. Он тоже был виновен, ибо не был тогда с братом, не вытягивал его из пучины безумия. Ведь проще всего было гордо уйти, отравив чужое сердце страданием, а потом бросить ему же в лицо: «Ты во всём виноват! Ты животное!». Логан, который давно привык к мысли о собственном бессмертии, подумал, что, видимо, всё же умрёт. От стыда. «Братья должны быть вместе и всегда защищать друг друга» - как же мог Росомаха забыть об этом, как мог наплевать на это? Как?! Или мало кто плевал брату в душу? Да, у Саблезубого был вздорный и своенравный характер, да, с ним было проще повеситься, чем сладить, но это был не повод отступаться. Нельзя так было, нельзя! - Вик! – позвал он, когда, наконец, молчать стало совсем невозможным, и нагнал старшего брата, но тот вдруг, обернувшись, бросил: - Чуешь? Росомаха принюхался. Ветром вперемешку с холодной свежестью снега издали доносило запах любимой женщины. Братья, не обменявшись ни словом, вместе поспешили в ту сторону, откуда чуялся запах, ибо всегда в таких случаях понимали друг другу не с полуслова даже – с полувзгляда. Всё было как в старые добрые времена, и от этого на душе у Росомахи стало легко и даже немного весело, а внутри заклокотал дикий звериный восторг.