Обещание

      Они уехали. Далеко за город, в старенький деревянный дом, где на всю округу едва ли насчитается пятнадцать человек. Почерневший фасад, покосившийся забор, давно пустующая стайка и поросшие травой грядки — вот и всё, что было у них. А ещё заржавевшие велосипеды времен молодости их дедов, и холодное озеро с каменистым дном.       Они уехали на пару дней, чтобы просто отдохнуть, чтобы забыть о смоге Москвы и о забитом метро.       Они уехали, чтобы остаться наедине и в дали ото всех.       Лёжа на стареньком ватном одеяле, Арсений щурился от солнечного луча, и улыбался Юре. Длинные волосы закрыли половину лица, и Юра нежно провёл по щеке, собрав чёрную прядь, чтобы убрать её за ухо. Один голубой глаз из-за солнца совсем потерял цвет, и это было то самое зрелище, ради которого Юра жил. Ради этих глаз, ради улыбки, ради томных вздохов, игривых касаний.       Они молчали так долго, что даже мысль о том, чтобы что-то сказать, коробила разум: как можно хрипом нарушить эту тишину? Они молчали, потому что рассказали друг другу уже всё, что могли.       Они молчали, потому что иногда тишина ценнее слов.       А потом закричал петух, и ему завторили куры. Где-то залаяла собака, и её подхватили другие псы. И замычала корова.       Арсений начал смеяться, потому что счастье переполнило его изнутри, и теперь вырывалось наружу. Юра слушал этот смех и думал, что счастливее стать не сможет.       Когда затекли все мышцы, и отлежались все бока, Юра предложил прогуляться по просёлочной дороге, и Арсений, конечно же, согласился.       Пыльная дорога, вдоль растёт иван-чай, по бокам пасутся коровы, и над всем этим великолепием порхают яркие бабочки и бледные мотыльки. Арсений вдыхал полной грудью, запоминая каждую деталь: он не знал, когда они смогут приехать сюда снова и приедут ли вообще. Юра вёл рукой по высокой траве, иногда стряхивая с ладони букашек. Они снова молчали, потому что за них говорила природа: всё цвело и благоухало, солнце грело, но не жарило, воздух практически плыл, но нежный ветер удерживал мир от «потопа». К чему слова, когда есть стрекот кузнечиков и пение птиц?       — Хорошо, — протянул Юра, подняв голову к белым облакам, которые плыли настолько высоко, что их движение было почти неуловимо.       — Хорошо, — согласился Арсений, который нагнулся, чтобы нарвать длинноногих одуванчиков.       И снова миролюбивая тишина.       Возвращались на закате, у Арсения на голове был жёлтый венок, а у Юры белый, они шли рука в руке и говорили о том, что завтра можно купить настоящего молока и яиц, и сходить в лес за дикой земляникой и грибами. Они говорили о том, что их деревня — готовая декорация для арт-хаусного фильма, который должен начаться с восхода солнца и вида цветущей травы, а закончится закатом и видом ровной глади озера.       — И ты сыграл бы в нём главную роль, — крепче сжав бледные пальцы, заявил Юра. Арсений смущённо улыбнулся и заправил за ухо выбившуюся из хвоста прядь.       — А ты сыграл бы цыгана, который врывается в жизнь, чтобы уйти из неё? — щурясь от последних лучей заходящего солнца, улыбнулся Арсений.       — И оставил смычок, забрав флягу, — согласно кивнул Юра.       — Как «Горбатая гора», но только в наших реалиях? — смеялся Арсений, которого сегодня смешило решительно всё.       — Как «Эдвард руки-ножницы», — серьёзно кивнул Юра, и притянул Арсения к себе, чтобы обнять со спины и поцеловать сначала в шею, а затем в губы.       Арсений смеялся.       Он смеялся ветру в волосах, смеялся камням под ногами, смеялся червям, вылезшим после дождя, и даже пролитому молоку на стареньком столе, он смеялся.       И Юра наслаждался этим смехом, похожим на восторг ребёнка. Он делал всё, чтобы смех продолжался: щекотал пушинкой из подушки, целовал в изгибы локтей и коленей, дарил куколок из травы, показывал театр теней. Он хотел, чтобы их выходной превратился в бесконечность, он мечтал обладать технологией, способной навсегда сохранить воспоминания каждой секунды этих дней, если бы он мог, то сделал бы снежный шар этого лета. Но всё что было доступно — ценить каждый вздох и каждый взгляд, каждый миг.       Где-то между прыжками в сено и неторопливым сексом в бане, Юра понял, что хочет семью.       Хочет привязать Арсения к себе и никогда не отпускать, хочет провести с ним всю жизнь, и даже согласен умереть в один день. Он хочет детей, у которых будет прямой нос Арсения и его карие глаза. Он нестерпимо хочет всё это и чем быстрее тем лучше.       В душе всё трепетало от предвкушения и восторга, кончики пальцев дрожали от волнения, он не мог тянуть и не хотел ждать.       Но Арсений спал. Спал как ангел, как разнеженный кот, как спят только довольные жизнью счастливые люди. Этот сон нарушать нельзя. Но как же хочется услышать «да» на всё, увидеть заблестевшие от счастья глаза. Они могут бесконечно спорить о пустяках, могут драться за кулисами и даже сносить декорации, но есть нечто, в чём они всегда сходятся — в самом важном.       От пронзившей его идеи, Юра не смог уснуть. Всю ночь он гладил спящего Арсения по волосам и линиям скул, пару раз шутливо провёл по носу, но так, чтобы не потревожить спящего. От заката до рассвета Юра представлял разговор, планировал свадьбу, мысленно выбирал дизайн обручальных колец, баюкал их первенца и придумывал имя второму ребёнку. Всю ночь он высоко поднимался в своих мечтах, и дошёл до гастролей с детьми и уроками между спектаклями. Он знал, что будет играть колыбельные на скрипке, пока Арсений будет кормить их мальчика грудью. Он знал, что однажды придёт время, и в их дом придёт кто-то, чтобы попросить руки их сына. Всё это было так ярко и пленительно, что, когда Арсений сонно потянулся, оповещая о своём пробуждении, Юре потребовалось время, чтобы вспомнить, что он всё ещё в деревне, и Арсений не сказал «да» ни на один вопрос.       — Доброе утро? — мурлыкнул Арсений, снова удобно устраиваясь на кровати.       — Доброе, — согласился Юра, снова касаясь его лица. — Хорошо спалось?       — Идеально.       Прождав всю ночь, Юра решил, что может подождать ещё чуть-чуть. Просто нужен идеальный момент. Нужно чтобы Арсений полностью проснулся и был готов прыгать от радости, когда Юра предложит ему всё то, что хочет предложить.       — Мне снились коровы-космонавты, — уминая омлет, продолжил рассказ Арсений. — А вместо шлемов у них были аквариумы, в которых плавали петухи. И всё это озвучивал тот диктор с Первого канала. Он говорил, что коровы впервые удачно вышли на орбите, хотя диктор с НТВ заявил, будто такие высадки случались уже не раз.       Юра почесал подбородок и хмыкнул.       — Однажды я напишу книгу о всех твоих снах и назову её «Что творится в голове у Арсения».       — Ты станешь банкротом, но мне будет приятно.       Юра поджал губы: он так хотел, чтобы режиссёры начали замечать талант Арсения, чтобы продюсеры начали звонить ему не только для скучных ролей последнего плана, чтобы Арсений получил ту славу, которую заслуживает и хочет. Но пока он всего лишь актёр второстепенных ролей небольшого театра и может только мечтать о том, чтобы в магазине его начали узнавать не только потому, что он ходит в него почти каждый день.       — Однажды ты станешь звездой, и я буду всем рассказывать, каким же скромным ты был.       Арсений снова улыбнулся той самой улыбкой, которая говорила, что ему нравятся слова, но он не верит им.       Сердце болезненно сжалось в груди.       Они начали строить планы на день.       — Я бы поднялся на те скалы, которые мы видели, пока шли со станции, — окуная тарелки в таз с тёплой водой, предложил Арсений.       — Только возьмём с собой еды, а то неизвестно сколько ты захочешь там пробыть.       Арсений не выглядел оскорблённым, скорее он был доволен тем, как хорошо Юра знает его.       Через некошеное поле, по тропинке где редко ездят машины, они шли в сторону скал. Солнце ещё не дошло до зенита, природа ещё не отошла от ночного сна: цветы лишь начали распускать бутоны, хищные птицы ещё не парили в небе, никаких пчёл или мошкары — только бабочки.       Под ногами иногда прыгали лягушки, несколько раз они слышали жабу. Арсений начал подрожать кваканью, но лишь спугнул её.       В один момент Арсений бросился вперёд с криком:       — Кто последний до того дерева, тот дурак!       Юра всё равно прибежал первым. Арсений всё равно назвал его дураком.       Они кидались шишками репейника и одна застряла в волосах Юры, Арсений шумно пыхтел, выковыривая липкое растение. После этого Юра целовал его руки и говорил, что не будет мстить.       Он обстрелял его головками одуванчика и пару раз бросил за шиворот лепестки ромашки.       У подножья скал они решили отдохнуть: расстелили плед и легли на него. Облака снова были белыми и пушистыми, так похожими на птиц и людей, что глазам не верилось.       Карабкаясь наверх, они встретили пару ящериц и одного ужа. Арсений смело поднял змею над головой и нежно переложил на тёплый камень как можно дальше от Юры. В этот момент Юра признался в любви, и Арсений снова засмеялся.       На самом верху их ждало поле голубых ромашек и овцы где-то вдалеке.       — Я люблю тебя, — повторил Юра, когда они сидели на пледе и смотрели вниз.       — Я знаю, — бросив камешек как можно дальше, улыбнулся Арсений.       — Гораздо сильнее, чем думал раньше, — не отрывая взгляда от идеального профиля, продолжил Юра.       Теперь и Арсений смотрел на него.       — Я так сильно тебя люблю, что сама мысль, что мы можем расстаться кажется абсурдной, — Юра смотрел в эти внимательные глаза и чувствовал, что Арсений даже не представляет, как сильно Юра любит его. Сделав глубокий вдох и выдержав небольшую паузу, Юра взял руку Арсения в свою, и с чувством чего-то неизбежного, зажал его безымянный палец своими большим и указательным. — Поэтому я подумал, что хочу сделать тебя своим. Навсегда. Официально.       На короткий миг Арсений был шокирован, а затем в его глазах появилась вина.       — Ты хочешь детей? — вместо ожидаемого ответа, спросил Арсений.       Юра нахмурился.       — А ты нет?       — Только не сейчас.       Все воздушные замки, построенные этой ночью, рухнули к ногам Арсения, который аккуратно вернул себе свою руку, и молча уставился на горизонт.       Не этого ожидал Юра. Это совсем не то, чего он хотел. И всё же.       — Но ты выйдешь за меня?       Никто не знает сколько сил понадобилось Арсению, чтобы посмотреть на Юру и спокойно ответить:       — Нет.       Никто не знает, как часто он спрашивал себя, как сложилась бы их жизнь, если бы он согласился, как никто не знает, сколько боли было в его душе, когда он говорил это.       Вся его жизнь уже была связана с Юрой, своё будущее он видел с ним, но семья? Дети? Слишком рано для него. А для Юры в самый раз.       Даже когда они решились завести ребёнка, у них ничего не получилось. В конечном счёте Юра все равно ушёл бы от него, но только не тихо собрав вещи, чтобы спустя время Арсений смог сказать, что он свободен, а потребовал бы развода. Арсений мог стать разведёнкой. Неправильным. Бездетным.       Вместо двух штампов в паспорте Арсений получил тонну боли из-за того, что не смог поддаться желанию и доверить свою жизнь кому-то кроме себя.       Никто не знает, как временами он ненавидел себя за отказ, за невозможность родить Юре сына, за страх остаться одному.       Никто, кроме Серёжи.