Восемь лет прошлого

      Чу Ваньнин сидел на кровати, в задумчивости перебирая пряди Императора. Зимой быстро темнело. Было так тихо, обманчиво спокойно. За окном пошел редкий снег, редкие хлопья мягко падали на землю, даже не подхватываемые короткими порывами ветра. Он не решался будить Мо Жаня, тот устроился у него на груди и спокойно крепко спал, придавив учителя к кровати своим весом. Боль в животе и ломота в теле постепенно утихли, уступив место бесконечной усталости.       Ваньнин чувствовал себя пустым, совершенно опустошенным. Он каждый раз пытался выудить хотя бы каплю сил внутри, но им неоткуда было взяться. Еще никогда в своей жизни он не чувствовал себя так беспомощно и ужасно жалко. У него не осталось стремлений, кроме как оберегать Мо Вэйюя, не осталось желаний, не осталось надежд. Даже когда проиграл сражение и был обречен на смерть, все равно внутри горел огонь, были силы вскинуть голову, говорить, спорить. А сейчас, император был прав, он — калека. Но сколь не страдало тело, самые ужасные раны были в душе. Все разбито, изуродовано. Раз за разом гуляя по парку и натыкаясь на слуг, Ваньнин сжимался внутри, ожидая усмешек и оскорблений. Как позорно! Как унизительно, но он опасается насмешек слуг. И при ученике, даже если ему удавалось расслабиться хоть на мгновение, одного резкого движения Мо Жаня хватало, чтобы внутри все снова сжималось, словно за этим последует удар. Каких огромных сил стоило пытаться скрывать это от других, пытаться поднять голову и смело смотреть в глаза, слушая потоки оскорблений, ненависти и презрения. Императору удалось то, чего он хотел, — сломать душу. Сломать так, что потребуются годы, чтобы зарубцевать раны. Годы покоя, мира и… любви? У него осталось только одно — его оболочка, тело. И если хотя бы это он может дать Мо Жаню, он отдаст это полностью.       Мо Жань.       Ваньнин закрыл глаза. Даже после всех этих кошмаров он не мог осуждать его. Не мог и не смел. Первые годы, не зная, что именно движет учеником, он, конечно, испытывал гнев. Но сейчас учитель просто не имеет права себе это позволить. Каждый раз видя, как ученик страдает от своего гнева, который питает его изнутри, как болит его душа, у него все разрывалось внутри. Кто, как не он, должен был защитить Мо Жаня от этого? Почему он не уберег его? Пусть ценой своей жизни, но он должен был спасти… и не смог! Как же он был слеп в своей гордыне. Тасянь-Цзюнь прав, полностью прав в своих упреках. Ведь ученик страдает именно по вине учителя. И учитель должен нести свое наказание за это.       Юйхэн погладил шелковистые волосы ученика. От прикосновения тот во сне тяжело вздохнул и двинул головой, стараясь прижаться крепче. Больше всего Чу Ваньнину хотелось увидеть его чистые глаза, его улыбку… Не замутненные безумием черты лица.       Как вырвать это проклятье? Неужели, у Мо Жаня нет шанса стать прежним?       Юйхэн коснулся руки Достопочтенного, которая лежала у него на животе, и обвел его пальцы по контуру. Его любимый Мо Жань. Любимый, единственный. Только он никогда не узнает об этом… Или не может этого понять и увидеть.       Тасянь-Цзюнь потянулся и перекатился с груди учителя на подушку.       — Уже ночь?       — Нет, скорее поздний вечер.       Мо Жань вылез из кровати. Он немедленно призвал слуг, разом зажег все свечи в павильоне и распорядился подать на ужин вонтоны, острую курицу с соусом чили, «львиные головы», фаршированные крабом и паровую свинину. Снова стол будет ломиться от угощений, к которым едва притронуться.       Слуги так же принесли халат Достопочтенного и домашнюю одежду. В Павильоне Алого лотоса уже заранее было приготовлено несколько комплектов для Императора. А это означало, что Мо Жань планирует задержаться.       Перспектива провести несколько дней в обществе ученика радовала и пугала одновременно. Будет ли Император в хорошем настроении или эти дни превратятся в пытку?       Ваньнин накинул на ноги одеяло. Он совсем окоченел лежать с обнаженными ногами, пока ученик спал. Все тело, даже руки, очень ломило, любое движение отзывалось болью. Он не хотел осматривать следы безумия, оставленные на его теле. И так все понятно.       Переодевшись в домашнее и распустив черные волосы по плечам, Тасянь-Цзюнь подошел к учителю. Достопочтенный сел на край кровати, касаясь ноги Ваньнина. В глаза сразу бросилось, какую напряженную позу принял учитель, стоило ему подойти ближе. Учитель почти прижался к изголовью кровати, поджимая под себя ноги. Он словно ожидал удара и был готов защищаться, но в этой попытке защиты не чувствовалось никакой уверенности.       — Ты будешь ужинать?       Учитель отрицательно замотал головой. У него все тело невыносимо болело после насилия, а в животе, как узлом, завязало. Сейчас он не мог даже думать о еде.       — Ты плохо выглядишь. Достопочтенный может помочь тебе привести себя в порядок и принять ванну.       Молчание. Мо Жань взял его ладонь в свою руку, перебирая пальцы.       — Ваньнин?       — Прекрати, это глупо. — хрипло отозвался учитель и покачал головой.       Достопочтенный снова испытал некую досаду. Ему доставляло огромное удовольствие запугивать учителя, но после, глядя вот в такое отрешенное лицо, Тасянь-Цзюнь всегда, почему-то, хотел увидеть улыбку Ваньнина.       — У тебя что-то болит?       Скорее всего, да, горячий, зрачки расширены. Но все равно гордец упрямо молчит. Мо Жань усмехнулся и хотел поцеловать учителя.       — Прекрати… — Ваньнин хрипло запротестовал и отвернулся.       Тасянь-Цзюнь вынужденно отстранился. Он мог повалить Чу Ваньнина, сорвать с него одежду, снова грубо отыметь как вздумается и в любой позе, довести до слез, обморока… учитель не сможет его остановить. Но Ваньнин… Грустные глаза, измученный вид. Его явно его еще лихорадит. Простуда, ладони горячие, видимо, жар. Похудевший и осунувшийся с синяками под глазами. Чу Ваньнин сжимался на кровати, пытаясь прятать взгляд. Хрупкий, сломанный, но все такой же пытающийся скрыть свою боль.       Император одернул себя. Почему ему вновь стало жаль учителя? Что за глупости?!       — Чу Фэй, поцелуй своего супруга.       Чу Ваньнин вновь отрицательно покачал головой.       — Ваньнин, поцелуй меня, иначе Достопочтенный сам сделает, что захочет. — Мо Жань положил руку на колено учителя и повел ладонью выше. Почему-то, это не возымело результата. Только брови Ваньнина еще больше нахмурились.       — Почему учитель молчит?       Опять молчание. Какой же Ваньнин упрямец!       — Моя Чу Фэй хочет заняться чем-то другим?       После жесткого траха днем, следующее соитие не может быть для учителя менее травматичным. Мо Жань отлично все понимал. Но сказать это вслух Ваньнин никогда не решится, поэтому Император в таких вопросах пользовался его смущением, чтобы подшутить.       — Моя Чу Фэй, раздвинь ноги, Достопочтенный приласкает тебя.       — Делай, что хочешь. — Ваньнину надоело играть в эти игры.       Император забавлялся с ним, как с мышью, перед тем как съесть.       — Достопочтенный ждет поцелуй от Чу Фэй.       — Мо Вэйюй. Делай, что хочешь, или оставь меня в покое… — голос тихий, почти глухой.       Достопочтенный начинал злиться. Ваньнин закрыл глаза, и сжал ладонями простынь. Пусть Достопочтенный делает, что хочет. У него не было сил сопротивляться. Что дальше? Снова насилие? Всего несколько часов назад его взяли, как вещь. И не первый раз. А сколько раз уже так было? Не сосчитать. Были моменты, когда Ваньнин сам хотел близости, и это даже приносило огромное удовольствие. Но был ли у него хоть раз шанс сказать «Нет» и быть услышанным? Если бы Мо Жань остался прежним, он бы не сделал так никогда? Юйхэн, ты сам виноват в происходящем. Ты не имеешь права жаловаться.       Сперва тишина. Потом кровать еще больше прогнулась под тяжестью Императора. Ваньнин не хотел открывать глаза. Юйхэн против воли слегка вздрогнул и поджал губы, ожидая грубость и боль. Император медленно потянулся к учителю, аккуратно привлекая к себе и целуя. Это было так… бережно? Сердце застучало еще быстрее.       — Достопочтенный не будет делать своей Чу Фэй больно. Он знает, что ей не здоровится. Не бойся, твой супруг тебя не обидит.       Чу Ваньнин открыл глаза и взглянул в склонившееся к нему лицо ученика. Возможно ли? Это было самое нужное, что он услышал за день, нет, за многие дни. Понимание и хоть какая-то жалость. Только растерзав учителя, демон Тасянь-Цзюня мог проявить к нему милость и снисхождение. Его не взяли силой, не накинулись с упреками. Неужели Мо Вэйюй в первый раз пожалеет его, не просто отсрочит боль, чтобы затем сделать еще больнее?       Он нерешительно смотрел в глаза Мо Жаня. Тот был спокоен, даже серьезен. Повисло молчание. Какое-то время они просто смотрели друг на друга. И ничего, Достопочтенный не передумал, не рассмеялся безумным смехом, говоря, что это шутка и учителя ждет новая пытка. Ничего. Просто тепло тел и тишина.       Ваньнин коснулся холодной рукой щеки ученика и закрыл глаза, отпуская себя и немного расслабляясь в объятиях Достопочтенного. Он снова решился ему довериться. В любом случае, у него не было другого выбора. Даже если он начнет сопротивляться — это бесполезно. Он пробовал.       Император запахнул халат учителя и бережно поднял на руки. Он помог ему принять ванну, сам обработав синяки и царапины, переодел в чистое и отнес на приготовленные евнухами новые простыни. Чу Ваньнин практически не сопротивлялся, когда Достопочтенный принялся кормить его лекарствами. Император накрыл его двумя одеялами, уложив спать, потушил свет, а сам вышел на ступени крыльца, любуясь ночным садом и распивая вино.       Ваньнин лежал на боку, чтобы видеть светлую полоску лунного света на крыльце, где сидел Мо Жань. После длительной боли прием обезболивающих и последовавший покой в теле убаюкивали его. Внимание ученика было очень соблазнительным, его мягкость в отношении, но как долго она продлится, прежде чем его настроение вновь изменится?       Холодный воздух быстро проникал в комнату, и Чу Ваньнин подтянул одеяло выше, по плечи. Почему Тасянь-Цзюнь там так долго?       Мо Жань вошел в Павильон и закрыл дверь. Так как в комнате стало слишком холодно, Ваньнин не имел ничего против, когда Император прижал его к себе, залезая в кровать. От ученика пахло алкоголем и морозом, этот же вкус был и на его губах, когда он поцеловал. Ваньнин лишь дернулся, почувствовав совершенно ледяные ладони на своей талии.       — Сейчас согреюсь. — шепнул Мо Жань и лизнул его губы кончиком языка.       Ваньнин убрал пару прядей с лица ученика. Ему нравилось вот так лежать в постели, укутавшись и прижавшись друг к другу телами.       — И чем ты занимался всю неделю?       Чу Ваньнин прикрыл глаза, украдкой ловя горячее дыхание Мо Жаня. Сейчас ему было хорошо… Но сколько раз за последний месяц его жестоко одергивали в такой момент? Голова нещадно раскалывалась. Хотелось полной тишины. И этих объятий.       — Учитель, почему ты молчишь?       Юйхэн попытался рассмотреть его в темноте. Он был так близко, каждая черточка лица была видна, и фиолетовые глаза смотрели прямо на него. Ему не хотелось говорить.       — Ваньнин, у тебя щеки горячие, прижмись к Достопочтенному ближе.       Он сам притянул учителя и погладил по спине, волосам, а тот крепко обнял его и уткнулся в плечо.       В этой тишине Ваньнин боялся разжать руки. Наконец-то, после всей боли он смог найти хоть немного утешения и покоя. Тасянь-Цзюнь продолжал мягко гладить его по волосам, иногда касаясь губами черных прядей.

      ***

      Ваньнин лежал на кушетке у окна, дожидаясь возвращения Мо Жаня. Его больная нога, аккуратно забинтованная, покоилась на небольшой подушке.       Эти три дня, что Император проводил в Павильоне, Чу Ваньнин, не веря себе, мог наслаждаться покоем и заботой ученика. Мо Жань больше не высмеивал его, не издевался и даже не подводил их времяпровождение до секса, хоть ему всегда нравилось располагать телом учителя. Но эти три дня Мо Жань проявлял только заботу. Сердце учителя сжималось от счастья и страха. Каждую секунду он был готов, что настроение Императора переменится и снова последуют упреки, ярость.       Достопочтенный же получал в какой-то мере получал удовольствие, забавляясь с Ваньнином, как с куклой. Одеть, накормить, дать лекарства. А иногда, когда есть настроение, приласкать, распалить поцелуями. Ему нравилась эта игра. Со сломанной ногой учитель не мог ходить, и было весьма забавно смотреть на его возмущение, смешанное со смущением, когда Достопочтенный переносил его от стола к кушетке, от кушетки к кровати.       Тасянь-Цзюнь отдыхал со своей любимой наложницей, которая болела и впервые за долгое время не докучала его наставлениями и почти не шипела на него. Сейчас учитель был слишком слаб, мучался от жара и боли, побои на его теле медленно проходили, но нога болела, жар не отступал. Император милостиво проявлял снисхождение, наслаждаясь покорностью Чу Фэй.       Он не понимал, как наполнялась душа учителя счастьем от такой заботы… Ваньнин с таким трудом отстранялся, когда Мо Жань выпускал его из объятий. Он с готовностью принимал лекарства и на второй день почти прекратил возмущаться, когда Император переносил его с места на место. Хотя на лице Тасянь-Цзюня временами все еще была насмешливая ухмылка, он заботился.       Они могли сидеть рядом часами, пока Достопочтенный листал свои бумаги, держа учителя на коленях. Он не знал, и хорошо, если не узнает, как такие минуты были важны для Юйхэна. Пусть даже сознание туманилось от жара, он мог положить голову на плечо Мо Жаню, следить за его движениями. Быть рядом. И кроме как в постели, коснуться его.       Ваньнин расправил складки покрывала на своих коленях и снова взглянул на мостик, ведущий к Павильону. На улице послышались голоса, топот ног. Достопочтенный одним своим появлением создавал вокруг шум и заставлял все двигаться. Учитель бы улыбнулся, если бы помнил как. Ему хотелось улыбаться, хоть немного решиться радоваться жизни, надеяться на что-то. Но нет. Слишком часто в последнее время Достопочтенный одергивал его при малейшей попытке отпустить себя. Слишком болезненны и свежи были воспоминания. Впрочем, как и раны на теле.       Дверь распахнулась, вошел Император, а за ним слуга Лю, тихонько дребезжащий «Конечно, ваше Величество». Несмотря на то, что Достопочтенный не желал заниматься делами на этой неделе, его уж слишком настойчиво просили что-то подписать, и на седьмую записку от своего советника, которую испуганный Тао принес на подносе, Мо Жань выскочил из Павильона, ругаясь и проклиная все десять поколений совершенствующихся.       Сейчас мужчина с размаха сел на кушетку, рядом с учителем, собственнически кладя ладонь на ногу Юйхэня, продолжая отдавать Лю приказы. Ваньнин мягко убрал его ладонь и отвернулся от Лю. Безусловно, евнух давно знал об их связи, но преодолеть смущение было не просто.       — И принесите мои письменные приборы, в общем, все со стола принесите, можете и сам стол. Этот Достопочтенный с места не сдвинется и не желает слушать всяких там бездарных господинов Вэн.       Даже не обращая внимания, что старик еще не ушел, он притянул Ваньнина и властно, коротко поцеловал в губы, возвращая его на подушки.       — …! — Ваньнин покраснел до кончиков волос, он не успел отстраниться, когда Достопочтенный сгреб его в охапку. Демонстрировать подобное на глазах слуг он упрямо не желал, хоть Мо Жань и отмахивался «Они и так знают».       Господин Лю, наконец, ушел, вернее, почти убежал выполнять поручения.       — Не делай так больше при других. — Чу Ваньнин нахмурился.       — Достопочтенный безошибочно может сказать, когда его учитель выздоравливает. Это момент, когда он начинает проявлять дурной характер.       Юйхэн вздохнул, покачав головой.       — Зачем тебе стол?       — Императором быть утомительно, всем что-то нужно от Достопочтенного. — Мо Жань уткнулся учителю в живот, обнимая за талию. Горячее дыхание обжигало даже через ткань.       — Ты сам этого хотел.       — Когда Достопочтенный пожелал стать Достопочтенным, он понятия не имел, сколько в мире этих плешивых псов, жаждущих внимания…       — Тебе помочь с письмами? — Чу Ваньнин спросил, а потом побледнел и напрягся. Он задал вопрос механически, совсем расслабившись и утратя внимание. Император всегда выходил из себя, когда его Чу Фэй «лезла» в государственные дела.       — Возможно, но думаю, я сделаю все сам. Просто посиди рядом.       У учителя особо не было выбора, кроме как сидеть там, куда его сажал Император. Особенно, с больной ногой и практически лишенный возможности нормально ходить.       Мо Жань закрыл глаза и наслаждался тем, как учитель гладит его по голове. Увидев несколько дней назад такой замученный вид Ваньнина, он, как ни странно, испытал что-то похожее на странную жалость, смешанную с сомнениями и почти омерзением. Ему хотелось побаловать свою наложницу, заласкать ее, снова увидеть неуверенную улыбку на губах учителя, а не только эту болезненную бледность и умерший взгляд. Ему больше нравилось видеть игрушку целой. Он привык, что Ваньнин спорит, хмурится, пытается поучать, отталкивает, возмущается, поэтому всегда пытался его сломить. А сейчас, глядя на ломанную куклу, испытывал сожаления и, словно ребенок, пытался починить. Желание уколоть, причинить боль… и в то же время беречь, как нечто ценное. Он дорожил этим человеком, нуждался в его обществе, его внимании и одобрении. Когда он видел улыбку учителя, в душе наступала весна, ведь учитель так редко улыбался. Так почему же он раз за разом заставляет Юйхэна страдать? Почему правильно, когда учителю больно, если эта боль не приносит удовольствия Достопочтенному? Только сломав его, он бросался чинить, чтобы хрупкая вещь не рассыпалась окончательно.       Он так ненавидит его. Иногда хочется взять в руки эту тонкую шею и сломать. Но все же он не мог. Он хочет этого или не хочет? Впрочем, пусть учитель будет рядом. Это его наказание, его искупление. Теперь этот гордый человек вынужден исполнять все пожелания ученика, он его вещь, его собственность, его наложница.       Мо Жань покрепче сжал бедра учителя и ощутил, как мягкие пальцы коснулись руки. Он не отпустит этого человека. Он его. Только его. Он будет дарить ему радость ровно столько, сколько пожелает Достопочтенный.       Император поднял голову и посмотрел Ваньнину в лицо, поймал его руку и поцеловал ладонь. Юйхэну в прошлый раз очень понравилась ласка. Учитель тогда обиделся на колкость, и Император… взял его, как вещь, грубо, жестоко…       — Ваньнин, тебе здесь очень скучно, хочешь, я вызову музыкантов? Или актеров? Хочешь посмотреть спектакль?       Чу Ваньнин покачал головой. Ему было бы стыдно выйти ко всем, ничтожному и всеми презираемому. Да и как он выйдет со сломанной ногой, если даже по Павильону его носит на руках ученик? Ему хотелось и музыки, и театра. Он не то, чтобы любил это раньше, но этого не хватало. Гордость была сильнее.       Мо Жань поудобней устроился на кушетке, прижимаясь щекой к его животу и слушая его дыхание.       — У тебя все еще болит… не нога?       Чу Ваньнин нахмурился, и уши покраснели. Значит, этой ночью ему не избежать… Он закрыл глаза. Снова насилие? Снова будет похоть, жестокость и жажда его тела? Он покачал головой.       Это отрицание или согласие?       — Я отнесу тебя в павильон у озера, и пригласим актеров, они еще не уехали…       — Мо Жань, нет.       Достопочтенный все еще прижимал к себе ладонь учителя, временами целуя ее. Ему так понравилось, как от этого в прошлый раз разомлел учитель, но сейчас тот предпочитал хмуриться и постоянно пытался отдернуть руку. Тогда Тасянь-Цзюнь поднялся, приблизившись к его лицу.       Кушетка была маленькой и не давала свободы действий для двух человек. В принципе, трахаться на ней было можно, но только с постоянной угрозой свалиться на пол. В прошлый раз, когда Достопочтенный овладел здесь своей наложницей, они действительно свалились… Синяки были как у Ваньнина на бедре, так и у Достопочтенного. Может, поэтому Ваньнин еще больше хмурится?       — Сейчас придут слуги, отодвинься. — Юйхэн уперся руками ему в грудь, пытаясь отпихнуть от себя.       — Я только поцелую. — Император улыбнулся и, получив угрюмое согласие, коснулся губ Ваньнина с поцелуем. Не удержавшись и переместив внимание на его мочку уха, он сжал ее губами, немного щекоча языком, а затем лизнул родинку за ухом.       — Аххх, пусти! — Ваньнин стал отпихивать его сильнее, хотя Достопочтенный с уверенностью мог сказать, что учителю точно понравилось. Это было его самое слабое место. Ну и еще шрам на груди. Он настолько изучил тело учителя, что мог точно сказать, где и как тому было приятней. Интересно, Ваньнин тоже знает, как Достопочтенному больше нравится? Или целомудренный даос предпочитает об этом не думать? Он ведь только по приказу и через скандал начинает ласкать Императора. В обычном случае он просто принимал его знаки внимания, предпочитая вцепиться в одеяло, а не в Императора. Как же редко можно выудить из учителя ласки в постели.       На улице послышался шум. Несколько евнухов тащили по небольшому мостику стол Достопочтенного, его сундуки для письменных принадлежностей и бумаги. Мо Жань с неохотой отодвинулся от учителя, и тот сразу разгладил складки одежды.       Тасянь-Цзюнь велел установить стол у окна, рядом с кушеткой, на которой сидел Ваньнин. У него вообще получится работать, когда Чу Фэй так близко и выглядит так безмятежно притягательно?       Перед Чу Ваньнином же поставили огромную шкатулку, украшенную серебряной отделкой. Он откинул крышку — внутри были отрезы раскроенного шелка и огромный выбор ниток для шитья. Ваньнин пообещал вчера, что вышьет для Мо Вэйюя еще пару платков, но не думал, что тот выдаст ему сундук для рукоделия. Странно, но нитки будто бы заранее смотаны, все выглядит так…       — Чей это сундук?       — Учитель забыл, что обещал вышить Достопочтенному еще несколько платков?       — Да, но кто собирал сундук?       — Я сказал Сун Цютун, чтобы отправила самые лучшие нитки, чтобы тебе было с чем работать.       — Она ведь передала их не учителю Достопочтенного, верно?       Чу Ваньнин откинул края шелка. Императрица даже скроила платки из-за него! Конечно, Мо Жань вряд ли сказал, чтобы она прислала это учителю, скорее всего, императрица собрала сундук для Чу Фэй. Положила нитки, смотала их и воткнула в каждый моток иголку. Какая приторная забота!       — Уберите. У меня есть свой шелк и свои нитки, я буду вышивать ими. — он захлопнул крышку и передал обратно Тао. — Верните Императрице. Тао, принеси мою корзину для шитья, если Достопочтенному не терпится, чтобы я приступил к работе.       Чу Ваньнин не мог не согласиться, что шелк, который передала Сун Цютун, был в разы лучше, чем тот, что заказал он. Выбирая, он и помыслить не мог о той расточительности, какую позволял себе Мо Жань и его супруга. Но он не мог стерпеть, чтобы платок, который он вышьет, держала в руках эта женщина. Ревность? Пусть. Он имеет права хотя бы на осколки чувств.       Пока Мо Жань откинулся рядом, перекладывая бумаги, а некоторые небрежно бросая на пол, учитель достал свои заготовленные отрезы ткани и начал обметывать края. За окном светило яркое зимнее солнце, и щебетали птицы. Ваньнин сложил шитье на коленях и посмотрел в окно на качающиеся ветви ивы и мелких пташек, которые чирикали, прыгая с куста на куст. Это убаюкивало, даже раздраженные время от времени восклицания Императора, читающего очередной документ, отошли на задний план. Учитель прикрыл глаза, а на губах появилась легкая улыбка. Эти лучи солнца словно проникали в душу, которая подобна запертой темнице. Внутри на короткий миг воцарился покой и умиротворение. Истерзанное болью и мукой тело расслабилось. Он сам не заметил, как заснул, все еще улыбаясь лучам солнца.       Тасянь-Цзюнь откинул в сторону последние бумаги и оглянулся на спящего учителя. Тот так сладко спал, на лице не было ни следа боли, только расслабленность и умиротворение. Вдруг в сердце вонзились кинжалы. Император встал, подошел к окну и коснулся ледяного стекла. Ученик не мог отказаться от учителя. Не мог. Он не мог избавиться от желания забавляться с этим человеком. Только его он еще не сломил, а Мо Вэйюю хотелось сломить, уничтожить его душу до конца, но почему он не может просто убить его?       И странно, увидев такого раздавленного учителя, старающегося скрыть свою боль, он захотело… помочь? Захотел, чтобы тому перестало быть больно! Это неправильно! Почему он сразу его не убил? Может, потому что это слишком просто? Этот человек в белых одеждах уничтожил его жизнь. Он обещал помогать, учить, а вместо этого наслаждался своей славой, своей чистотой, утопал в похвалах и тщеславии, перешагивая через кровь и боль других. Единственный, кто был у Мо Жаня, единственное пятно счастья в его жизни — Ши Мэй. Старейшина Юйхэн уничтожил его, даже не оглянувшись. И теперь пустота. Кому нужен Тасянь-Цзюнь? Кому нужен Мо Вэйюй? Его ненавидят. Стоит ему умереть, все будут праздновать над его трупом. Он столько лет живет, словно назло, всем нутром чувствуя их ненависть, их раболепие и угодничество ради выгоды. Никому он не дорог на самом деле. Каждый продаст его ради выгоды.       Он снова оглянулся на учителя. Всю свою жизнь он стремился добиться от этого человека признания в том, что он не хуже других учеников. Но даже сейчас он с трудом способен вырвать из него стоны желания. Он ломает, ломает его, и ничего. И вот сейчас эта любимая кукла почти сломалась, и вдруг ему стало от этого больно? Почему? Почему мир не может существовать без этого злого тирана? Почему, когда учитель обнимает его, помимо мерзости внутри он чувствует утешение? Ему ненавистно это, но он не может от этого отказаться. Где еще он может быть собой? И даже здесь, где все пропитано горьким вкусом, ему лучше, чем слушать ядовитую лесть в украшенных золотом покоях. Почему когда ему так паршиво на душе, он идет именно к белой плесени и только так находит странное утешение. А есть ли у него кто-то, кроме этого мерзкого человека, который против своей воли вынужден терпеть его?       Император, наступающий на бессмертных, можешь ли ты быть когда-нибудь счастлив, хоть на секунду? Сможет ли он оживить Ши Мэя? Коснуться бы его руки и умереть. Большего не надо.       Он подошел к Чу Ваньнину и коснулся его щеки. Учитель спал. Как всегда, желание схватить эту тонкую шею и сломать смешалось с… С желанием поправить одеяло, чтобы он не замерз. Ваньнин был горячим, жар.       Что будет, если учитель вдруг умрет? Почему Императора пугает эта мысль так сильно, что шерсть на спине встает дыбом, как у пса? Странно было признаться себе, но ему нужен этот человек. Учитель выслушает его, хотя бы против воли. У Достопочтенного есть жена, советники, но он и половины того сказать им не может, что может сказать этому человеку.       Почему именно учитель?       Ваньнин приоткрыл глаза, потянулся и накрыл руку Мо Жаня своими пальцами. Это касание. Как оно может быть таким приятным? Почему Достопочтенный не чувствует мерзости. Только приятный аромат яблони и мягкие сухие ладони учителя. Почему стоит снова Ваньнину коснуться его, как хочется уткнуться ему в грудь и слушать его голос? Эта белая плесень сломала ему жизнь, он уничтожил Ши Мэя.       Очнись Мо Вэйюй! Кого ты желаешь?       — Давай выйдем на крыльцо? — голос такой тихий, спокойный.       — Куда ты собрался идти? Ты не можешь ходить, там холодно, ты болеешь. Достопочтенный против.       Он нахмурился, но учитель не отпускал его руку, глядя в лицо. Ваньнин что-то собирался сказать, но затем прикрыл веки. Мо Жань отдернул руку. Это неправильно. Неверно! Почему ему хочется… Обнять этого человека? Что происходит, но… Кто может понять его кроме учителя? У него и вправду больше никого нет, кроме этого человека, который его ненавидит, но вынужден терпеть в заточении. Хотя даже ему не нужен ученик. Этот ученик никому не нужен. Мо Вэйюй, очнись, ты никогда не был никому нужен, кроме Ши Мэя. Только тот был добр к тебе!       — Сядь. — Юйхэн потянул его за рукав и настойчиво усадил рядом. — Голова болит? — его пальцы коснулись висков Императора, и тот дернулся, словно от огня, но потом уступил. Ваньнин гладил его по волосам, и смятение отступало.       — Говори, Ваньнин, говори, так мне спокойнее.       — Что ты хочешь услышать? — голос мягкий, он словно разрезал мечом внутреннюю тьму.       — Достопочтенному не важно.       — Хорошо, тогда сегодня я расскажу еще об одном императоре династии Цзиу.       Мо Жань крепко обнял его за талию и положил голову ему на грудь, а Ваньнин продолжал гладить его по волосам, медленно, словно на уроке, пересказывая учебники.