heartwarming

У Юнги наушники в ушах, раз подушка под и два подушка на голове; и руки, что крепче прижимают их к голове. Сквозь щель под дверью пробивается свет, переплетаясь с какофонией звуков, что его хён зовёт музыкой — говно говном, думает Юнги и раздражённо откидывает чудо-механизм с себя. На часах 23:04, сна ни в одном глазу, завтра у него зачёт с фармакологии и защита курсовой. Но ни намёков, ни прямого текста и даже угрозы позвонить родителям — ничто в этом мире не заставит его старшего брата и дружков сделать музыку потише, а разговоры приглушёнными. Юнги ворочается со стороны в сторону, сминая простынь под собой в кучку и не выдерживая, встаёт, распахивая окно — душно. С четвертого этажа открывается вид на внутренний двор и, совсем немного, проезжую часть дороги, которая большую часть времени пустует — эта часть города не такая популярная, если сравнивать с соседним районом. Тихо на улице и до тошноты громко там, за дверью, где его брат по десятому кругу рассказывает одну и ту же историю с мотоциклом его накуренным дружкам, которым уже похер — для них болтовня вместе с бассами создаёт приятный фоновый шум, унося в вереницу ярких снов и воспоминаний. Юнги знает как это и вздрагивает от воспоминаний — противное чувство ползет вверх по пищеводу, стягивается в узел в районе глотке. Он выпадает из реальности, наслаждаясь прохладой летней ночи, высунувшись из окна почти по пояс. Он не замечает как дверь тихо щелкает два раза, пропуская в темноту комнатки ещё одного человека, который также тихо и незаметно пробирается сзади. Его руки горячие в сравнении с остывшей кожей Юнги. Его руки сильные. Его движения уверенные, когда он опоясывает чужую талию и носом утыкается в изгиб шеи, медленно проводя носом. Юнги сильно вздрагивает и мурашки пускаются роем по всему телу — снова он. И они оба замирают. За окном тишина. За спиной ужасающий шум и непонятно — это кровь стучит в затылок или всё таже отвратительная музыка, отбивается от тонких стен их небольшой квартиры. Чужие ладони ведут вниз, опускаясь с выпирающих рёбер ниже, цепляя тонкую ткань одежды, останавливаясь на бедрах. Крепкие руки сжимают их и убираются. Слышится шорох за спиной — Юнги стоит к нежданному гостю спиной и дыхание спирает — он не поворачивается, даже когда слышит чирканье спички и лёгкий запах дыма окутывает его. А после терпкий и тошнотворно-сладковатый запах расползается по комнате, ударяя по рецепторам. Глубокий вдох и Юнги резко выпрямляется, разворачивается и хмурит прямые брови — какого нахер хера. — Привет, — чужие избитые губы расползаются в болезненной улыбке. Всё такие же сухие и пухлые, думает Юнги и хмурится сильнее — то ли от беспокойства за парня напротив, то ли их-за запахa в комнате. — Проваливай, — он переводит взгляд на самокрутку, выразительно смотрит на нее и переводит взгляд обратно на лицо напротив, — и воняй где-то в другом месте, Чимин. — Уф, как жестко, — лицо кривится, но губы остаются в улыбке — вся ситуация для его уплывшего мозга кажется до скрежета в зубах забавной — хоть бери и с окна прыгай. Выдыхаемое облако стоит меж их лиц, прожигает странную атмосферу между ними, оставляя после себя осадок в виде кашля Юнги и хриплого смеха Чимина. Они смотрят друг на друга — или точнее сказать, смотрит Юнги, в то время как Чимин делает ещё одну затяжку, прикрывая в удовольствии глаза. Он держит их закрытыми, когда тянет руку вперёд безмолвно предлагая Юнги — и они оба знают, что даже, если он откажет, это будет означать беспрекословное, до ноющей боли в груди, обречённое да, что соскользнет так легко и просто с кончика языка. Потому Юн для вида выжидает секунд пятнадцать, а после специально пройдясь своими влажными пальцами по чужим, забирает самокрутку себе и затягивается — раз, два — дым кружится перед глазами и тянет его куда-то вверх, к затопленному потолку, проходя сквозь, а дальше к небу и ближе к неизвестному. Он выдыхает и не понимает как перед ним оказываются чужие губы — всё такие же пухлые и сухие. Косяк летит в окно, встречаясь с прохладой летней ночи и убывающей жарой асфальта — и Юнги думает, что был бы не против составить ему компанию. Но губы, что увлажняют и делают поцелуй глубже отвлекают его от такой заманчивой перспективы, и тянут дальше — в темноту комнаты и топя в омуте черных глаз. Двигайся. И он делает это — медленно, дразня, пытаясь прочувствовать момент каждой клеточкой тела, чтобы оставить хотя бы мимолётное воспоминание о вечере, — чтобы после снова обвинять себя в очередной ошибке, прокручивая этот момент в голове до полного заедания и разрывающей глотку вины перед самим собой. Он делает это — ускоряется и ловит чужую ладонь на своих бедрах, переплетает пальцы и подносит ко рту — зажимает их руки меж зубов и стонет, когда проходится по комку нервов — и вспышки ярко-красного проносятся где-то далеко, вне рамок его сознания. Он делает это — дыхание учащенное, кровь кипит и набатом бьёт в голове, сознание ускользает от него, он чувствует каждую капельку пота, что скользит по нагому телу, каждый натянутый нерв и мышцу, что подрагивают в такт чужим движениям. Он вздрагивает, когда пальцы сильнее вдавливают молочную кожу, оставляя после себя красное, а наутро — темное, грязное, неотдираемое воспоминание. Воспоминание, что с мясом с себя не сдерешь. Он делает это — сжимается сильнее, когда дело подходит к концу. Сжимается и дёргается от чужих зубов, смыкающихся на плече, а после языка, что проходит по ране, слизывая капельки крови, пота, смешивая в крышесносящую смесь, что убивает быстрее вводимого наркотика. Они лежат, переплетаясь конечностями, засыпают и дышат одним дыханием на двоих. А на утро Юнги встаёт совершенно разбитый, с новой дозой ненависти к себе и остывшей, пустующей половине кровати.