Рождественская фея

       На сей раз он не стоял снаружи, а сразу вошел. Хуайсан положил пончик на бумажный пакет, в котором он приехал из пекарни на втором этаже. Отряхнул руки, сказал через кусок:        – Привет. Проходи, пожалуйста. А где эти? Ты один?        Альберт Лань кивнул и сказал:        – Один.        Вот как, подумал Хуайсан. Затянули его новые, старые, точнее, но обновившие присутствие приятели прямо в пучину разврата и, как они сами говорили, писек. Открыли, значит, эту дыру. Ну да у музыканта и отличника наверняка много всего подавленного, над чем можно поработать. Если поступишь по совести – наедине, или выместить на ни в чем не повинном любовнике.        – Чем могу помочь? – спросил Хуайсан, встал и отряхнул руки об джинсы.        Альберт Лань сунул руку во внутренний карман куртки и протянул ему конверт.        Повестка, подумал Хуайсан, неужели кто-то меня все-таки на чем-то поймал? Налоги? Нарушение закона о торговле? Вот и хорошо. Ему придется вернуться и защищать меня. Меня, а не чьи-то политические или финансовые интересы в не интересных ничем другим безбожных странах.        Хуайсан взял конверт. На конверт была аккуратно, без капель клея, налеплена голубая лента. Она же бежала через приглашение, которое Хуайсан из конверта достал. Сочельник, шесть вечера, адрес. Красивым почерком. Сердечно ждем для близкого знакомства.        Приглашение на свинг-вечеринку, и я обязан буду обеспечить всех припасами. Будто я не знаю, для чего со мною общаются: у меня всегда есть снеки. Теперь – взрослая жизнь, теперь у меня всегда есть презервативы, смазка и члены.        – Что это? – спросил Хуайсан, покачал приглашением.        – Рождественский ужин. У нас. Брат приглашает.        – А. Ха-ха. Зачем?        – Провести Рождество.        А потом мои останки найдут в банке рядом с традиционными скандинавскими маринованными свиными ногами. Что за внезапные встречи? Зачем?        – Зачем? В смысле… почему я?        – Знакомиться, – сказал Альберт Лань с нажимом. – Встретиться всем.        – Что за… кому пришла в голову эта идея?        – Брату. Вы знакомы.        Ах, подумал Хуайсан. Кое-кто доложил, кого встретил в магазине (и наверняка умолчал – в каком, ведь это так неприлично), и кое-чей брат вспомнил, кто я такой, и как я и с кем связан.        Мужик-то он приятный, конечно. Но.        Хуайсан положил приглашение с конвертом на кассу. Вернулся за нее, забрался на табурет, предложил Альберту Лань надкусанный пончик, принялся за него сам. Сказал:        – Не стреляю в пианиста, ха-ха, в смысле, не казню гонца, но это все так неловко. Спасибо, но нет.        – Почему?        – Потому что ты, наверное, и сам представляешь логистику всего этого недоразумения. Твой брат встречается с моим, мой брат попросил твоего приглядывать за мною, если что, твой брат – ответственный человек, а Рождество, видимо – это то самое «что». Только мне не нужно, спасибо, нечего поощрять перевешивать меня на тех, кто остался на гражданке. Да и вам там ни к чему будет лишний человек.        – Брат приглашает.        – А дядя? Дядя ваш тоже будет?        Альберт Лань медленно кивнул. Хуайсан запил пончик кофе. Сказал:        – Ну и зачем я вам там нужен? Своя семья, наверняка еще гости…        – Нет. Только семья.        – Тем более! Самый близкий круг, родители, дети, дядя… у тебя есть еще дяди или тети? Двоюродные братья и сестры? – Альберт Лань мотнул головой. Хуайсан пожал плечами, сказал: – Все равно хватит народу. Это семейное мероприятие, что я буду, как сирота…        – Я, – сказал Альберт Лань.        Хуайсан поднял голову. Альберт Лань глядел мимо его головы, на дверь склада.        Мы не настолько общались, чтобы он про себя что-то рассказывал. Он меня ловил и указывал, что форма не в порядке. Эти двое что-то наверняка знали, но со мною не делились.        Хуайсан спрыгнул с табурета, показал Альберту Лань на дверь. Вышел за ним. Сказал:        – У меня обеденный перерыв. Пойдем посидим, мне неловко есть при тебе.        Альберт Лань пошел с ним.        Хуайсан тискал в кармане ключи и думал: нужно было переспрашивать сразу, а теперь – как начать?        Как ни начни – будет неловко. Хуайсан вернулся от стойки выдачи с подносом, сел напротив успевшего раздеться до красно-белого свитера со снежинками Альберта Лань и сказал в гуле обеденных голосов:        – Я так понял, обед семейный, и будешь ты, твой брат и дядя. А родители?        – Нет родителей.        Ну же, подумал Хуайсан, скажи сам, не хочу выглядеть идиотом.        Но Альберт Лань ничего не прибавил, и Хуайсан спросил:        – А почему, они не смогли приехать? Вы живете раздельно?        Альберт Лань помотал головой.        Сирота. Надеется быть не единственным сиротой в это Рождество. Интересно, давно ли?..        – Я только наполовину, – сказал Хуайсан и освободил бургер от хрусткой бумаги. – Даже не считается. Но я с мамой не живу, она отдельно после того, как отец… – Хуайсан подумал и приложил два пальца к виску. Сказал: пх-х! Свалил голову набок. Альберт Лань расширил узкие и суровые на афишах глаза. Хуайсан взял бургер двумя руками и впился. Втянул салатный лист, облизнулся. Пробормотал: – Это у нас такая семейная традиция. А у тебя что? Я имею в виду, что стало с родителями?        Альберт Лань помолчал. Потом тоже принялся разворачивать бургер. Вот так, подумал Хуайсан, не надо со мною общаться и ко мне приходить, я отпугиваю людей. Где не отпугивают члены, там стараюсь я сам.        Альберт Лань откусил, прожевал, запил апельсиновым лимонадом, и сказал, глядя в стол:        – Умерли.        Дело хорошее, подумал Хуайсан.        Приятный мужик Линн Лань приглашает меня благотворительно подружить с младшим братом, раз я тоже нынче одинок? Что за приглашения в конверте, мог бы послать по почте.        Хуайсан покрутился на сидении, оглядел фудкорт. На спинки диванов налепили зеленые с золотыми проблесками гирлянды, на стены повесили гроздья золотых же лампочек, с потолка на леске свисали золотые шары. Хуайсан повернулся обратно к собеседнику. Сказал, ткнув пальцем со стаканом кофе:        – Классный свитер.        Альберт Лань поглядел себе на грудь. Кивнул.        – Это хорошее умонастроение, – сказал Хуайсан, – благотворительность, в духе праздника. Как не попекать в это время одиноких, правда? Я оценил. Как ты думаешь, в чем смысл Рождества? – Альберт Лань пожал плечом. Отличник католической школы. Хуайсан сказал: – Это хорошо, что мы сразу проехали день рождения Спасителя, там не о чем и поговорить, потому что и не поспоришь. Если бы дух Рождества – это муки родов, кровь, слизь и обреченный на скорую в исторических масштабах казнь младенец, то это было бы хотя бы… – Он качнул стаканом. – Мрачно. Свежо. Что-то. Какое-то движение куда-то. Но про это кино почти не снимают, ты заметил? А то я бы смотрел такое кино. Ты не подумай, что я стараюсь быть эдаким провокатором, против Рождества и всего хорошего. Просто. Мы как общество уже насытились этим секулярным посылом, что смысл Рождества в близких людях, в том, чтобы дарить добро и тепло, в благотворительности и снисходительности друг к другу, в том, в конце концов, чтобы хорошо потусоваться – вместо, конечно же, злобного потребления материальных благ. И даже то, что смысл Рождества заключен в мысли, что оно имеет смысл, уже где-то было. Наделять своим так наделять, правда? Так вот, я поступлю в соответствии со своим смыслом Рождества и откажусь-ка проводить его даже с самыми приятным, я уверен, людьми. Если твой брат трахается с моим, то это его надо приглашать и окучивать, а не меня, меня потом и так прибьет к берегам этой счастливой семьи.        – Что?        Альберт Лань моргал и явно ждал ответа. Хуайсан утер рот пальцами, а пальцы – салфеткой, и сказал:        – Мне, если по-честному, нравится твой брат, он хороший мужик, и я совершенно не против, что они трахаются и встречаются.        У Альберта Лань расширились ноздри и словно надулся и без того пухлый рот. Сейчас заплачет, подумал Хуайсан, а спина похолодела, неужели я его напугал?        Он проговорил с осторожностью:        – Ты… как ты думаешь, почему вдруг твой брат пригласил именно меня? Не в честь нашего с тобою школьного знакомства, его толком и не состоялось. Они трахаются, и между ними, кажется, что-то есть еще, и это здорово, но я не люблю эту манеру искать мне нянек и попечителей на случай одинокого Рождества или одинокой всей последующей жизни. Твой брат, видимо, добрый человек и решил, что с него не убудет пригреть и меня, может, у них уже дошло до просьб приглядеть за мной, если вдруг что случится. А то я не знаю! Вместо того, чтобы не ездить туда, где на тебя может упасть нефтяная вышка или прилететь пуля какого-нибудь борца за свободу, нужно донимать всех. Его убьют, а я останусь один, много мне будет пользы от того, что он организовал мне какие-то знакомства? Здесь нет никакой, что ли, работы для здорового мужика, который может завалить любого? Совсем никаких занятий? Пропадет совсем? – Хуайсан схватился за край стола и подался вперед. Проговорил ровным голосом: – Его убьют или он сам застрелится, потому что у нас династия, и он зачем-то должен ее продолжать. А я вот не продолжаю, отказываюсь, продаю члены, как видишь, и то скоро разорюсь, чтобы он точно знал, что я без него не выживу, и никакие обеды в чужом доме мне не нужны, буду голодный, и никакое Рождество тоже, буду один, чтоб ему там не было спокойно, чтоб не думал, что может там остаться. Отцу вот было спокойно, знал, что и на кого оставляет. А на меня ничего нельзя оставить! – Хуайсан поднял палец. – В этом мой смысл Рождества. Нечего затыкать благотворительностью дыры, которых можешь просто не делать. Чужой, тем более. Хитрый! За чужой счет, а твой брат и согласился, добрая душа.        Альберт Лань промолчал. Хуайсан загородился стаканом.        Подумал: наплевать. Я его больше никогда не увижу, за членами он не придет, а на его концерты не приду уже я.        Хорошо кому-то рассказать. Хуайсан выдохнул. Глянул на Альберта Лань. Тот пока что никуда не убежал. Даже взялся снова за бургер, будто ничего и не слышал. Хуайсан глубоко подышал, подумал: да. Хорошо. Он, конечно, ничего не сможет с этим поделать, тут никто ничего не может, но правильно говорят: тебя выслушали – у тебя ощущение, будто тебе придут на помощь. Это неправда.        – Я разболтался, – сказал Хуайсан. – Мы с тобой совсем не близки, чтобы ты выслушивал такие вещи.        – Они… спят вместе?        – У нас спали, – сказал Хуайсан, – и надо сказать, твой брат с утра выглядит безобразно свежо и совсем не помято! Это какая-то магия. – Альберт Лань нахмурился. Хуайсан поднял брови. – Ты разве не знал? Он же иногда не ночует… да и мой тоже. Хотя они встречались не у вас. Правильно? Но все равно, ты заметил же, что брат не проводит ночи дома?        Альберт Лань кивнул. Сказал чугунным тоном:        – Бесстыдно.        Что за старая фрау, которой все кажется, что раньше нравы были чище, подумал Хуайсан. Бабка, запертая в высоком и симпатичном юношеском теле.        – А по-моему, хорошо, – сказал Хуайсан, – даже мило. Они не только трахаются! Они еще ходят на концерты и на всякие мероприятия. По ресторациям. А потом гуляют. Я слежу по джи-пи-эс. Ты не знал?        – Встречаются – знал, – сказал Альберт Лань.        – А трахаются – нет? Ну как так, взрослые люди, правда? Ничего страшного! – Альберт Лань снова мотнул головой, будто как раз было в этом страшное. Хуайсан спросил: – Надеюсь, когда он спросил твоего мнения…        – Не спросил. Мы не говорили.        Ах, подумал Хуайсан, так я выливаю на тебя неожиданные новости. Вот это я молодец.        Ну и хорошо, пусть запомнит лучше новости, чем мой глупый монолог. Разговорился. Будто с членами беседы плохи. Надо было продолжать разговаривать с ними, члены – мои друзья. И вовсе мне не нужна компания, и вовсе человек не социальное животное. И вовсе я не бросаюсь на первого же попавшегося безответного собеседника со своим наболевшим.        Хуайсан доел бургер, стащил у Альберта Лань салфетку и сказал:        – Забудь мой монолог, пожалуйста, он не имеет никакого отношения ни к чему. Можешь считать меня слегка ненормальным, в конце концов, я продаю члены. Это у нас семейное. Ненормальность, а не члены, конечно, члены – это я первый. – Хуайсан встал, протянул относительно чистую руку. – Было очень приятно. Спасибо за приглашение, передавай, что страшно занят и не могу. И большой привет. Я скажу брату, что твой брат и ваша семья в целом сделали все, что могли.        Альберт Лань не подал руки в ответ, и Хуайсан убрал свою. Сунул в карман, позвенел ключами от магазина.        – Мама совершила преступление. Отец ее прятал, – сказал Альберт Лань. Положил на стол длинные кисти. – Иногда брали нас повидаться. Она спрашивала про оценки и успехи.        Хуайсан обошел сидение и снова устроился на нагретом месте. Кивнул, вложив в него все возможное «я внимательно слушаю».