Рождественская фея

       Дни до Рождества полетели, окрашенные гирляндочными огнями и неловкостью.        Какой стыд, думал Хуайсан, устраивая член в тесной ему коробке на подложке из смятой оберточной бумаги. Протер рукавом полку и прижал другой член, на присоске, рядом. Похоже, что это мать и сын? Одного, телесного, цвета, все-таки Рождество рассказывает не только про божественность, но и про человеческое, материнство и детство, не зря же матерям предлагают присоседиться к событиям писания именно через такой сюжет. А Иосиф, так и быть, будет другой, фиалковый, например. Хуайсан присел, распотрошил коробку, обтряс член от тут же налипших бумажных обрывков, водрузил на полку. Иосиф получился двухголовый, вагинальный и анальный одновременно. Ну что ж. И отец Спасителю, и нет. И муж, и не муж.        Волхвов, что ли, тоже на присосках, чтобы хорошо стояли? Хотел стеклянных, они красивые, но они же упадут, а положить – не то, волхвы должны стоять.        Какой стыд, думал Хуайсан, протискиваясь с коробками мимо стола с микроволновкой. Взять и вывалить. Конечно, он хорошо слушает, он едва разговаривает, что ему остается. Какой стыд. Унизительно еще, ко всему прочему. Он подумал, наверное, что мы друг другу вместо психотерапевтов, вот и выдал в ответ свою не менее ужасную историю. Или пожалел и устроил, чтобы не одному мне было неловко. Спасибо. Так еще хуже.        Мама его, оказывается, хотела даже сдаться одно время, но отец ей не позволил. Большая была любовь, говорят. Сам Альберт Лань этого не видел. Они родили одного, не удержались, сбросили на дядьку, потому что с ребенком скрываться от закона оказалось не так ловко. Подкинули буквально на порог. Потом зачем-то родили второго. Вряд ли мама хотела. Рожать кто его знает, где, а потом расставаться с детьми. Если бы она сдалась, ее бы посадили на известный срок, а не беготня без конца, и давали бы видеться с детьми в дни посещений. А так – раз в несколько лет. Альберт Лань посчитал по пальцам, припомнил каждую встречу. То лежал снег, то была осень, пришлось прогулять целый день в школе, потому что отец забрал его утром прямо от ворот. Предлагал уехать с ними, и позвать брата. Он будет рад, они будут путешествовать все вместе. Альберту Лань показалось, что это хорошая идея. Мама много плакала и обнимала его. Отец хлопал по рулю и говорил, что так-то лучше, довольна теперь? Прекратишь теперь?        Потом оказалось, что это было похищение, и дядя сказал, что они больше не появятся даже и близко. А появятся – он позвонит в полицию. Так что Альберт Лань должен будет сразу сказать, а не убегать, понял? Они тебе не семья, они и не хотели тебя растить. И брат говорил тоже: осторожнее, они чуть тебя не увезли. Больше не убеждал, что мама и папа любят их, на самом деле, особенно мама.        Она появлялась потом одна, приглашала в парк или кафе. Один раз – даже два дня подряд. Умоляла никому не говорить. Брата тоже приглашала, как потом оказалось. Он не пошел. Альберт Лань пошел. Мама много плакала и спрашивала про оценки и успехи.        Мама умерла, отец все еще в бегах. Дядя говорит не рассказывать это никому, кроме психотерапевта, потому что для концертирующего пианиста важен имидж. Альберт Лань не согласен, он читал статьи про преодолевших странный семейный уклад и преуспевших музыкантов, и это были положительные статьи. Главное – как играешь сам, насколько стараешься.        Если дух Рождества – в сочувствии и сострадании, думал Хуайсан, вынимая член из картонных яслей, то он же вытаскивает на поверхность то самое, чему нам предлагают сочувствовать, людские беды и несчастье. И Рождество становится гораздо мрачнее, чем обычный обмен подарками и корица, гвоздика и апельсин во всей подряд еде. Сострадание невозможно без страдания, правда?        – Правда? – спросил он у члена и убрал его в родную коробку, а из другой вынул его совсем не похожего, стеклянного брата и аккуратно уложил в колыбель. Сказал с нежностью: – Вот так.        Спаситель теперь был прозрачный, с синим рисунком на гребнях волн на стволе. Небольшой, как раз хорошо лег. Но он теперь не похож на богоматерь: поливинилхлоридный член с мошонкой и на присоске. Особенно длинный, и потому нежно склонившийся над яслями. М-да, подумал Хуайсан. Ну ладно, это – богочеловек, а они люди, они должны отличаться. А тогда небесного отца… вот сюда. Он раздвинул фаллопротезы на полке выше и уложил туда другой стеклянный член, побольше и полностью прозрачный, с огромной шаровидной головкой. Отец небесный, значит, наблюдает сверху. Звезду бы… Хуайсан развернулся на пятках, скрипнув кедами, и оглядел магазин.        Раздвинулась занавеска. Хуайсан вздохнул. Чем ближе Рождество, тем больше проходимость. Большинство хотя бы просто не смотрит на витрину и залетает в последней попытке ухватить сувенир для коллег или неважной родни. Понимают, куда зашли, и отваливаются, извиняясь.        Но не этот клиент. Да что ж вам тут, миром, что ли, намазано, подумал Хуайсан и с улыбкой спросил:        – Чем могу снова помочь? Придумал для родителей еще какой-то подарок?        Цзян Чен сразу размотал шарф. Снег на нем уже подтаял, куртка на плечах потемнела. Цзян Чен отдышался, будто бежал по лестнице, а не ехал на эскалаторе, и сказал:        – Не для родителей.        – А для кого? Для твоей второй половинки?        – Для кого?!        – Вас же так называли в школе, – хмыкнул Хуайсан. – Или это только я? Вы так слиплись, просто неразлучны были до самого выпускного. Куда ты его потерял? Ах, да, подарок… сюрприз?        – Как… с чего ты взял?!        Со стороны виднее, подумал Хуайсан, особенно когда тебе все равно и ты угадываешь, как интересные факты в викторине – едва приходя в сознание. Я наелся вашей драмы за наши годы за партами рядом, но своей у меня не было, чтобы душить ею вас в ответ, так что приходилось терпеть. Да и весело было временами, хоть что-то происходит, кроме уроков.        Так вот, когда у тебя такое лицо – дело, скорее всего, в твоем дружке, он же брат, он же не совсем брат, тоже там какая-то забавная история с отцами, матерями, подозрительно близкими друзьями и коллегами отцов…        – Я не угадал? – спросил Хуайсан.        Цзян Чен сделал вид, что не слышал, и огляделся. Ткнул пальцем Хуайсану за спину, спросил:        – На небо совсем не охота?        – Я чту традицию.        – Директору будешь рассказывать, что ты не имел в виду, а вертеп из запрещенных снеков – это от большой любви к празднику.        Хуайсан хихикнул. Вот это было весело: как протаскивали по пачке или по две, прятали, потом достали, как жевали жвачки по пять штук, чтоб скрепить ими пакеты. Выходило мало похоже, пакет читос – это все-таки не Мария, поэтому налепили стикеры с именами и в последний день перед каникулами пришли раньше всех и выставили в холл на место нормального вертепа. Как раз в том году снеки запретили, кто-то ел на уроке, а запретили везде, убрали автомат из холла. Только то, что выдадут в столовой. Жозе Вэй сказал, что так они привлекут внимание к несправедливости лучше всего! А у директора потом оправдывался, что они просто взяли то, что под руку попалось, хотели как лучше, свобода творчества, церковь из ребер, а не из камня, кто запретит детям сделать сценку из самого дорогого? Они ведь пожертвовали вкусняшками, не в этом ли любовь? Это метафора, вообще, победа духа над желудком. Они же не просто съели, это было бы хулиганство и против правил, что он, не понимает…        На следующее Рождество он вообще предложил немножко взорвать школу.        – Главное, что похоже, – сказал Хуайсан. – И тут, к счастью, нет взрослых, чей авторитет мы якобы подрываем, правда? И нет взрослых, которые подслушают и осудят. Вообще никто не осудит. Так что можешь поделиться со мною всем-всем, это место, – Хуайсан развел руки, – для откровенности.        Цзян Чен стянул шапку и почесал ухо и затылок. Побегал глазами по полкам. Сейчас попросит самый большой, просто огромный член, а я буду нежно его уговаривать, что для исследования своей возможной гомосексуальности достаточно втулки, а член так просто не влезет, это он резиновый, а не ты. А то любят с одного аккаунта заказывать сначала фаллоимитатор, потом разные смазки, будто в них дело, а потом уже что-то поменьше. Нет чтобы подойти сначала к консультанту… не к Хуайсану, к другому, конечно. Или сунуть палец и посмотреть, не переоцениваешь ли свои гейские возможности.        – Короче, Ленни, ты же разбираешься в подарках? – спросил Цзян Чен с напором, почти нападением. Скомкал шапку. – Ты нормально подсказал. Подарки должны отражать и все такое. Отношение. Что знаем, и не стыдимся, и не осуждаем. Ну вот.        – Да, я рождественская фея и через магию подарков налаживаю отношения близких, – Хуайсан сцепил руки за спиной и поклонился, как дирижер после концерта. Подумал: он дирижирует ли еще кем-нибудь? Альберт Лань. Или к школьному хору его приставили просто чтобы был, или из-за дяди, а на самом деле это не его специализация? Хуайсан крутнул плечом, сказал себе подумать об этом потом и продолжал: – Интимные подарки – для тех, с кем уже установлен такого рода контакт, а может, для тех, кому хочешь на что-то намекнуть. А? Я прав? Зима, горнолыжный курорт, огонь ревет в камине, такая атмосфера…        Цзян Чен скомкал шапку окончательно и сказал: вроде того.        Ах, как мило, подумал Хуайсан. Обвел рукой рождественский вертеп и сказал:        – Все для того, чтобы потрахаться на выезде. Что-то новенькое? Ты что-то хочешь предложить… – Хуайсан сделал паузу, но Цзян Чен ее не заполнил, и Хуайсан неловко продолжал: – своей пассии? Подарок – отличный способ начать разговор о новеньком. Уретральный зонд, анальная пробка? Другие анальные игрушки?        – Нет, нет, это слишком! Просто! Что-то. Не чтобы сразу секс. А чтобы… – Цзян Чен подергал рукой от себя к Хуайсану. – Было понятно. Что я как бы думаю. В ту сторону. Но не так, чтоб он решил, что я прямо!.. Еще чего. А еще, чтобы, если что, я бы такой сказал, что это все ему показалось, и он понял не так!        – Как ты собрался это делать, подарив ему член? Как член можно понять не так?        – Откуда я знаю?! Все, ладно, никакой от тебя помощи, – Цзян Чен махнул рукой и натянул шапку.        Что же ты пришел именно ко мне? Не мог дать мне доделать сцену рождества в одиночестве? Решил, что тебе теперь можно быть моим клиентом, раз купил один раз электрошок? Так у нас теперь магазины работают – зашел, когда хочешь, заплатил деньги и купил?        Хуайсан вздохнул. Оббежал Цзян Чена, который наладился выйти, выставил ладони, сказал:        – Погоди. Хорошо. Я просто удивился, чем я могу помочь?        – Ты нормально придумал с этими штуками, – Цзян Чен сложил два пальца и изобразил жужжание электрического тока. – Они крутые, я знаю, маме точно понравится. У тебя же не только члены, а еще разные штуки?        Хуайсан облизнул нижнюю губу. Глянул поверх плеча Цзян Чена на недоделанное рождение Спасителя. Подумал: волхвы – анальные втулки, они как бы уменьшаются в присутствии святого семейства. И звезду. Где бы добыть звезду… где ее не добыть, в любом магазине теперь большой или малый отдел сувениров и украшений.        Хуайсан забежал за кассу, схватил ключи и сказал:        – Вперед! Потом, когда все у вас сложится, придешь ко мне за приспособлениями для счастливой жизни, а пока что – вперед! – Цзян Чен все стоял, и Хуайсан показал на дверь. – Выходи, я имею в виду. Пойдем прошвырнемся.        – Куда?        – По моллу. Подберем что-нибудь более приличное, чтобы твой будущий бойфренд тебя не засмеял. – Хуайсан вытолкал Цзян Чена наружу и запер дверь. – Подарить член – это интимно, когда вы уже в отношениях. До этого – это прикол.        – А что делать?        Что делать – это раньше, в школе, надо было думать, хмыкнул про себя Хуайсан. Показал вдоль галереи: вон туда, я там видал приятный магазинчик. Кто тебе дурак, что до тебя дошло только сейчас, и упущен шанс томно переодеваться перед ним перед физкультурой? А, с другой стороны, учатся же вместе.        – Почему вы еще не трахались? – спросил Хуайсан.        Цзян Чен поднял плечи, так что воротник куртки скрыл уши. Буркнул:        – Какое тебе дело. Вечно тебе есть до всех дело!        – Я просто удивляюсь, между вами такая искра была всегда.        Цзян Чен повернул голову резко и далеко, как сова. Спросил:        – Правда?        – Конечно! Хватаете друг друга, везде вместе, эта игривая ситуация, когда вроде как брат, одна семья, а вроде как и нет, инцестуальная щепотка специй, м-м!..        – Ты… ты откуда знаешь, что я выбираю ему? – Цзян Чен громко откашлялся в кулак и пробормотал: – Не понимаю вообще, о ком ты говоришь.        И что у вас больше всего перепостов друг друга – тоже не понимаешь, подумал Хуайсан, и что совместных фото – больше, чем у каждого отдельно, и что твой вялотекущий сталкинг за девчонкой с медицинского факультета – сильно вялотекущий, у вас не было совместных событий, ты не поменял статус отношений – но она тебя не заблокировала, то есть, ты к ней, наверное, даже не приставал на университетских вечеринках.        Зато с Вэй Усянем то отпишетесь друг от друга, то подпишетесь обратно. Сплошное бурление.        Хуайсан пропустил Цзян Чена вперед в магазин сладостей. Спросил:        – Что любит есть? Что делать? Что про него знаешь ты, но не знают или, еще лучше, не одобряют другие?        – Э…        – Ты сейчас покажешь, что ты – не все остальные, что ты принимаешь самые девиантные его стороны, что гораздо проще, когда он любит совать проволоку себе в уретру, – к ним подошла и тут же отошла консультантка в ярком фартуке, Хуайсан широко улыбнулся ей вслед, но продолжал, не понижая голоса: – или чтобы партнер его колотил разделочной доской, что не так просто, кстати, нужно что-то ажурное для скорости… или хлыст. Говоришь, ты занимаешься верховой ездой?        – Я…        Хуайсан подошел к огромным банкам, наклонился, пошел вдоль, заплетаясь ногами. Ткнул пальцем, сказал:        – Пакет вот этих драже. И… вон трюфелей.        – Да он это не любит.        – Я зато люблю, – сказал Хуайсан. – Это мне. Я тебе помогаю, я рождественская фея, ты должен меня задобрить. За просто так, что ли, с тобой ходить, советовать?        – Что, мстишь за школу?        – Давали бы мне списывать просто так, без «заплати за мой обед» – все было бы сейчас по-другому, – сказал Хуайсан ласковым голосом.        – Да ладно, – пробормотал Цзян Чен.        Вот именно, подумал Хуайсан и отступил к двери, пока он говорил консультантке, чего и сколько насыпать, и платил. Да ладно. Дело прошлое. Не нужны мне друзья и компаньоны на Рождество и на любой другой праздник, тогда не были нужны и сейчас. Прекрасно я справляюсь.        Первому встречному, самому для этого неподходящему только все вывалил. И бил себя потом по рукам, чтобы не написать ему в ту или иную социальную сеть. Так хотелось навязаться. Хуайсан развернулся и стал глядеть через прозрачную, заставленную леденцами витрину наружу, в молл, где ходили люди, которым срочно нужен подарок или шмат праздничного настроения, если организм не производит своего.        Как это все унизительно. Нужно что ли сходить на прием и попросить тех замечательных таблеток, от которых ты немного странный, но одиночество уж точно не беспокоит.        – На, – сказал Цзян Чен и сунул пакет ему к носу. Хуайсан взял, подумал: переборщил, что такой тяжелый, я не просил столько. Или это на двоих? Заглянул. В пакете теснилось много маленьких пакетиков.        – Что из этого твое?        – Все твое. В честь прошлых времен. И за консультацию. И за то, что не будешь болтать, что я у тебя был! И что мы были в прошлый раз и что купили!        Стыдно, подумал Хуайсан, вы не всегда обращались со мною хорошо. Неужели ты это помнишь? Чувствительный мальчик с сердитой внешней оболочкой, как шоколадное драже в хрустящей глазури. Хуайсан раскрыл один из пакетиков, побросал драже в рот, и они пошли по галерее, никуда уже особенно не торопясь.        Чувствительный мальчик хотел подарить родителям романтическое свидание. И наверняка планирует устроить его и своему дружку, но пока не решается, и правильно. Дружок – явно не из утонченных.        – Что он вообще любит? – спросил Хуайсан. Разворошил еще один пакет, добыл лакричную палочку. Подумал: допустим. – Что вы делали только вдвоем, скрывали ото всех, за что вам попадало? Надо намекнуть подарком, что только ты его понимаешь и только ты будешь рядом, когда он неотвратимо попадет в тюрьму за поджог или что он там хотел сделать.        – Подарить петарды?        – Ну хотя бы начать с этого. И на наш Новый год пригодится. – Хуайсан указал лакрицей через молл, на другую сторону, на магазин пиротехники.        Они исходили все этажи сверху вниз, Хуайсан уполовинил пакет, рот слипся и просил воды, а ноги просили присесть. Ты ужасен, думал Хуайсан, глядя на Цзян Чена с ненавистью. Сколько можно мяться. «Так, чтобы я мог потом сдать назад, если что». Либо туда – либо сюда! Я бы сам, конечно, никогда, но мысленно осуждать других, кто так не поступает – это пожалуйста.        Он спросил в десятый раз:        – Что ты про него знаешь, ты один? Что он сам в себе ценит? Что будет для него особенным?        – Знал бы – нужен бы мне был ты!        Хуайсан шлепнулся на скамейку спиной к фонтану, поставил пакет на колени и сказал:        – Ты очень трудный, не обижайся.        – Я трудный?! А, ладно, все, забудь. – Цзян Чен замотался в шарф и в который раз наладился уйти. Хуайсан подумал: потому и та врачиня тебя не замечает, ты сам себе ставишь палки в колеса и никак не можешь просто ущипнуть ее за задницу. Или твоего дружка.        Будешь один, как дурак.        Как я.        Только ты-то этого не хочешь.        И я не хочу, но просто нет другого выхода.        Хуайсан вздохнул и сказал:        – Нет, погоди, давай сделаем, мы уже близки к прорыву, я прямо чувствую.        – У тебя магазин закрыт, – сказал Цзян Чен. – Уже долго.        – А, ну и что, – Хуайсан махнул мармеладным червем куда-то в возможную сторону вертепа из членов.        – Да ты прогуливаешь даже собственный бизнес! – Цзян Чен стал над ним руки в бока, словно тренер, который произносит вдохновительную речь перед командой. – Ничего не изменилось со школы, как только тебя не выперли. У меня такое было чувство, что ты того и добивался.        – Я не способен к учебе, вот и все.        Цзян Чен подвигал ртом. Сел рядом. Спросил, не глядя на Хуайсана, а глядя на вход в молл, откуда, из вращающейся двери, поддувало морозцем:        – Что у тебя там… все нормально? С братом. Правда ведь, что он военный? Ты не придумал это тогда?        – Нет.        – Он все еще воюет, да?        – Да. Все еще.        – Понятно…        Запомнил, подумал Хуайсан. А я думал, вам вообще все равно. После моего первого срыва вы общались со мной отстраненно и неловко, но потом все стало, как раньше. После второго сразу перешли к слишком радостному и слишком громкому трепу, как будто ничего и не было. А я вам что-то такое потом сказал, будто я выдумал, не хотел писать контрольную, а потом экзамен, а они меня хвалили – герой, дал всем время посмотреть шпоры, пока из класса утаскивали бесчувственное тело.        – То есть, это ты не изображал? Обмороки и это все?        – Обмороки – обязательно изображал! Ты что, это весело, – сказал Хуайсан. – И довольно просто.        – А как сейчас?        – А что сейчас? – Хуайсан поглядел на него.        Подумал: сейчас я сменил таблетки и убедил всех, что мне больше не надо ходить к психотерапевту. Сколько можно мусолить один вшивый суицид в семье? А что я постоянно думал, как там брат, что там с ним, когда он отбывал на очередную свою кампанию, что ни о чем больше не мог, какая тут учеба, какое тут что… И что тряслись руки, и хорошо выспался я только один раз, когда школьная медсестра мне что-то вкатала, и я очухался у нее на кушетке, когда надо было уже идти домой… Не то, что я это придумал, но если немного преувеличить, слезно рассказать, как мне плохо и почему, можно вывернуться из некоторых особенно больших и противных домашних заданий. Тем более, терапевт дала мне справку, что я к ней хожу. И рецепт анксиолитиков я тоже могу показать, мне не жалко. А там уж и побочные их эффекты подвалили: мышечная слабость, голова, тахикардия – можно ли заниматься в таких условиях? И обмороки почти настоящие. Запомнил настоящие и повторял.        Что сейчас? Ничего сейчас, сейчас я взрослый человек, и мне не надо придумывать отговорки, чтобы не ходить на работу. Я только изображаю. И препарат подобрали другой.        – Существенно ничего не изменилось с того времени, – сказал Хуайсан. – Если тебе интересно.        Цзян Чен поерзал на скамейке.        Сказал:        – Мы тогда не говорили об этом. Ты не говорил, мы не спрашивали. – Хуайсан пожал плечами. Ну да. А Цзян Чен продолжал: – Мы все тогда были дураки. Дети. Это… наверное, ничего веселого.        Да уж наверное, подумал Хуайсан. Не спрашивали. И не догадывались? Даже когда поймали меня всего в соплях в сортире, потому что что-то на меня накатило, и я не мог остановиться, пока не стал задыхаться? Все лицо драло. Как-то мы это замяли, я был тогда уверен, что вы не обратили внимания. Что-то все-таки осталось?        – Школа – вообще ничего веселого, – сказал Хуайсан. – У каждого – свои заморочки. Как… как Жозе боится собак!        – Да. Там тоже история.        Я знаю, подумал Хуайсан, я читал его якобы анонимную душераздирающую историю про короткий период бездомности. Победил даже в конкурсе.        – Мы тут на лыжах собрались, – сказал Цзян Чен, закинул ногу на ногу, а руки держал в карманах. – Там и отпразднуем. Номера еще есть, это место вышло из моды в том году, они закрыли одну трассу, что-то там обвалилось, но там все равно классно. А? Давай с нами?        – О. – Хуайсан прижал пакет к груди. – Жалость! Это так мило. – Цзян Чен фыркнул. Хуайсан улыбнулся: – Нет, правда, я оценил, но нет. Спасибо. Лучше ты будешь дарить ему подарок без свидетелей.        – Мы еще ничего не выбрали.        Хуайсан вскочил.        – Вот и пойдем! Так и будем сидеть целый день.        Цзян Чен расплел ноги и встал, руки все еще в карманах.        Хуайсан повел его обратно наверх.        В груди от пакета со сластями было тепло, будто под рождественским свитером. Дух Рождества – в том, чтобы к тебе прибились те, кто в будние дни о тебе и не вспомнит? И тебе это было почему-то приятно, словно это то, о чем ты и мечтал. Дух Рождества – притвориться, что ты не один в праздник, а значит, так и будет в следующем году, лучше, легче, веселее?        Дух Рождества – это тебе неожиданно выдают то, чего тебе уже и не надо, давно уже не надо, ты и тогда этого не просил, тихо надеялся, а потом и это бросил, потому что мужская дружба в католической школе работает не так, тем более, когда с тобою водятся не как с равным. Как будто этого не видно.        Дураки мы все были. Я дурак, потому что мне сейчас приятно и волшебно, словно на что-то такое я и рассчитывал в эти волшебные дни, и – сбылось.        Хуайсан засунул в рот целое зефирное яичко и шлепком по локтю и взмахами руки показал, куда им нужно.