Рождественская фея

       Хуайсан подавил всхлип, когда дверь открылась, и занавеска ушла в сторону. Вешать табличку, что мы закрыты? Только это остановит бурный поток? Совсем обалдели. Вчера зашла какая-то непонятная дама, тоже узнала вертеп и попросила вибратор. Не знакомая, не знакомая знакомых, просто какая-то с улицы. Так можно докатиться и до настоящего трафика! С ума сошли, уже почти двадцатые числа, у всех все должно быть готово.        Альберт Лань, правда, был знакомый и практически уже свой. Каким еще считать человека, на которого вывернул все свои психологические кишки.        – Привет, – сказал Хуайсан. – Хочешь чаю?        Альберт Лань замотал головой, но не ушел, хотя чай в микроволновке, кажется, напугал его в прошлый раз. Есть какой-нибудь клиентский репеллент?..        Альберт Лань молчал. Косился в сторону вертепа. Узнал? Но теперь-то он не потащит нас к директору, как тогда, у него нет полномочий. А если бы и потащил, то теперь другое дело. Я вывернулся перед ним, хотя совсем этого не хотел, а он послушал. Рассказал свое. И кто мы теперь? Друзья? Друзья лепятся из частых встреч и разговоров ни о чем. А не из «кто принимает больше таблеток».        Хуайсан почесал в затылке. Почесал запястье. Потер пальцем под манжетой. Почесал за воротником, где кусался лейбл. Перемялся с пятки на носок.        Сказал, наконец:        – В прошлый раз. Было неловко. Я больше так не буду, ха-ха, я вообще думал, что ты после этого станешь обходить меня за километр.        – Не люблю пустые разговоры, – сказал Альберт Лань. – А это был не пустой.        Да, подумал Хуайсан, после пустых разговоров – никак, может быть, немного лучше, чем было, потому что голова наша считает, что нам надо быть в обществе людей. После таких – стыдно, стыдно, но словно тебя увидели. И словно совершилось еще одно рождественское чудо, то, чего быть не должно, но нежданно случилось. Небольшая подачка Спасителя, чтобы не разуверялись пока.        Альберт Лань косился на вертеп. Хуайсан подумал: ему-то приятно было видеть, что мы устроили тогда в школе? Он так яростно потащил нас сдавать, будто это личное. Может, и личное, для кого-то вера что-то значит. Семья, тем более, высоких устоев и все такое прочее. Меня-то брат запихал в эту школу, потому что там все знакомые, все наши, и потому, что где-то прочитал, что выходцы оттуда реже становятся наркоманами, чем подростки в среднем.        – Украшаюсь, как могу, – сказал Хуайсан, потому что лучше о вертепе из хуев, чем о душевной обнаженности перед едва знакомым бывшим товарищем по школе. – Знаешь, многие магазины делают сценки из товара, какой у них продается, сердечки из коробок на день всех влюбленных, особенно если коробки красные, а из зеленых строят елки как раз сейчас, ну и вот… я тоже. Купить и поставить настоящий вертеп – это было бы как-то нехорошо. В таком соседстве. А так – сами соседи разыграли. Знаешь, есть же такие сказки, что члены… э… игрушки оживают, когда дети на них не смотрят, делают, что хотят, особенно в рождественские и новогодние ночи. Ну вот, почему бы им не собраться? Почему у игрушек не может быть религиозных чувств тоже? Или хотя бы праздничных. Запечь гуся им недоступно, вот, выражают, как могут.        Альберт Лань поглядел на вертеп прямо. Медленно кивнул. Сказал:        – Прозрачность – божественность. Я понял.        – Точно! Точно! Да, я старался, чтобы была какая-то мысль.        Альберт Лань кивнул снова. Не потащит к директору, потому что нет директора? Или потому, что мы взрослые люди теперь?        – Чаю? – спросил Хуайсан снова, и снова Альберт Лань покачал головой. Хуайсан оперся на кассу и сказал: – Если тебе что-то интересно, я могу показать, а то просто смотри. Я могу даже отвернуться. Не все, знаешь, любят, когда кто-то видит, как они выбирают.        Альберт Лань остался стоять посреди зала, к полкам не пошел. Хуайсан прерывисто вздохнул. Подумал: пришел отозвать приглашение? Чтобы не проводить семейный праздничный вечер в таком же неловком молчании, как повисло сейчас? Я и сам отказался, но вдруг бы я передумал.        Интересно, что они готовят? Есть у них гусь? Если есть – то с чем? Какая у них елка?        – У меня в этом году не будет елки, – сказал Хуайсан. – Потому что мне надо наряжать ее самому, а я не буду. Когда-то это делал дагэ, это были хорошие Рождества, я думал, что так и должно быть, и будет всегда. Я помогал. И… пускай так и будет. Или не будет никак иначе. – Он ткнул пальцем в кассовый стол. – Это мое заявление.        Альберт Лань кивнул, не переспросив и не сделав никакого выражения лица.        Он так хорошо молчит.        – Не молчи, – сказал Хуайсан, – ты так хорошо молчишь, что хоть все тебе расскажи, а зачем же углублять яму позора. Тем более, тебе это не надо.        – Надо. Брат влюблен. В твоего брата. Мы скоро породнимся.        – А. Вот оно что. – Хуайсан потер щеку. Походил вдоль витрин и вернулся. – То есть как – влюблен? Он сам тебе сказал?        – Да. И я вижу. У него были отношения. Но не такие. Сейчас по-другому.        Линн Лань – приятный мужик, подумал Хуайсан. И мне приятно. Он улыбнулся. Приятно знать, что среди всех ухажеров дагэ – особенный. Еще бы не особенный! Это же дагэ.        – А про породнимся ты откуда знаешь? – спросил Хуайсан. – Слышал уже такие разговоры?        Альберт Лань кивнул. Сказал:        – Дядя говорит, что нужно жить семьей, нормально, а не бегать и не скрывать.        Ну еще бы, дяде досталось от предыдущего поколения бегающих и скрывающих, подумал Хуайсан. Я почему-то в школе всю дорогу думал, что у Альберта Лань все в порядке с родней, мать и отец, просто заняты и не приходят на концерты и вечера перед каникулами, у многих так, а кто-то вообще в другой стране и не может вырваться. А кто-то сдал и забыл, а живет ребенок у местных родственников, но это все равно более мягкий сценарий, чем то, что он рассказал. Дяде, значит, подкинули сначала одного, потом другого, и он вырастил из них известных в стране музыкантов, и что еще лучше, приятного мужика Линна Лань и серьезного и не такого душного и странного, как я о нем думал, Альберта Лань. Если он странный – то и я странный, а я-то про себя знаю, что у меня свои причины, а монолог – под влиянием момента и нескольких месяцев, которые к нему подвели… и нескольких лет до того.        – Дядя, я думаю, прав, и я не против, – сказал Хуайсан. – Только пусть сначала они, я имею в виду и дядю, и твоего брата-ухажера, поймают моего! И одомашнят. Это будет хорошо. Не слушает меня – послушает мужчину, в конце концов, что такое брат, а что такое – мужчина…        – Мой меня слушает, – сказал Альберт Лань.        Давай теперь мериться, подумал Хуайсан. Вот это настоящий смысл Рождества: помериться семьями: у кого она хотя бы есть. У кого лучше, у кого она собирается и проводит вечер мирно, тот и победил. У кого есть друзья и в чьем доме царит любовь – тот в выигрыше, а ты сиди один.        Это не я выбираю, подумал Хуайсан. Не только я. Я могу выбрать не поехать на лыжах с этой парочкой и их беременной сестрой с мужем, но я не могу выбрать провести Рождество семьей. Мой-то брат меня не слушает.        – Повезло, – сказал Хуайсан.        – Ему важно, что я думаю. Он это спрашивает, – сказал Альберт Лань.        – Это прекрасно. Когда и похвастаться, как не перед праздниками, правда? Когда это практически требование – чтобы у тебя было все в семье в порядке.        Альберт Лань старательно замотал головой. Расстегнул куртку, раздвинул бежевый шарф и показал красный с зелеными елками свитер. Другой уже, не тот, что в прошлый раз. Обычно так облагодетельствованы внуки каких-нибудь бабушек, свитер да носки на каждую дату.        – Он сначала думает, как я, а потом – как он, – сказал Альберт Лань. – Он отказался от предложений. У меня был тогда трудный год. Выпускной. Прослушивания. Остался, не поехал. Могли быть гастроли. Теперь отношения. Он прячет.        – Не так уж и прячет, раз ты знаешь, правда?        – Он рассказал, когда я спросил. Я не хочу. Так больше. Дядя не завел своих детей. Не женился. Растил нас. Теперь брат. Не хочу, чтобы он упускал и был несчастлив.        – Отношения не всегда оканчиваются счастьем, – сказал Хуайсан. – Не всегда все получается гладко.        – Гастроли тоже. Неважно. Я сказал один раз. – Альберт Лань выдохнул носом, тут же достал белоснежный платок и промокнул ноздри. Сложил, убрал и продолжал, громко пыхтя: – Сказал, что у него будет кто-то, а я не буду ему тогда нужен. Я был маленький. Я уже говорил, что больше так не думаю. Больше так не нужно. Когда у него что-то не в порядке, у меня тоже. Когда он несчастный – плохо. Мне. Всем. Я хочу одобрить. Ты сказал, что интимный подарок от близких людей – это знак. Показывает отношение. Что ты хочешь, чтобы наладилось, и не осуждаете и не стыдитесь. Я знаю и не стыжусь. Что… – Он подошел к Хуайсану и сказал едва слышным шепотом: – Что они спят. Ватикан разрешил.        – Ты прекрасный брат, – сказал Хуайсан, глядя на его красный нос и щеки. – Лучший, наверное, чем я. Ну что ж! Это отлично. Это будет прекрасный намек. Интимные подарки при большой любви и внимательности друг к другу – это так здорово. Кто еще подарит, правда?        Альберт Лань закивал. Хуайсан сказал ему раздеваться, жарко, давай, повешу. Чаю? Да ладно, просто нагрею воду! Ты из тех, кто заваривает только в глиняном чайнике? Ну что ж, давай тогда думать!        Хуайсан хлопнул в ладоши. Альберт Лань все это время глядел на вертеп и не отводил взгляда.        Сказал:        – Младенец был чист. Есть стеклянные без рисунка. Я видел на сайте. Прозрачные.        – Точно! А отец его небесный?        – С одной стороны – у него есть голос. Заповеди. Мы знаем о нем. С другой стороны – тоже непознаваем. Прозрачен.        – Если хочешь, оставайся, мы переделаем сценку в соответствии с теологией! Мне нравится твоя идея, в этом больше смысла, конечно.        – Сначала дело.        – Точно! Ты смотрел на сайте, говоришь. Нашел что-то, что тебе бы понравилось?        Альберт Лань повернулся к нему, а лицо у него было потерянное и несчастное. Как в школе, когда на него вдруг налетал Вэй Усянь с какой-то бессмыслицей и не давал проходу.        Хуайсан сцепил пальцы, вывернул руки, потянулся и сказал:        – Я рождественская подарочная фея. Я сейчас все устрою.        Он шлепнул на кассовый стол каталог, свернул на планшете пейзаж и открыл сайт. Подозвал Альберта Лань, и они сначала стали по разные стороны стола, а потом стало неудобно, потому что одному все было перевернуто, и они стали рядом. От Альберта Лань тянуло лавандой. Хуайсан сделал вид, что чешет щеку о плечо, а сам наклонил голову и вдохнул. Тянуло от свитера. Прошлогодний, натуральный? Выглядит очень теплым, как он еще не сварился.        Посмотрели основные категории: анальные игрушки, насадки на член, фаллопротезы, помпы, озорное белье. Альберт Лань мотал головой на каждый вопрос Хуайсана: не видел, не знаю, никогда не знал такого о брате. Не говорили.        Мы тоже не говорили с моим, ответил Хуайсан, все, что я знаю, я знаю из подглядывания. А ты как думал, они знали риски. Они вели себя очень прилично, что ты, это мне самому было интересно. Им было очень хорошо, не беспокойся. Честно.        Пошли по второму кругу. Помпы, анальные втулки, шутки и приколы: поднос для выпекания печенья в форме члена, очень по-рождественски, имбирное печенье и розовая глазурь и капля еще белой, ха-ха… нет? Да, ты прав, это немного не доносит мысль, просто неприличный сувенир. А что доносят? Я тоже не знаю, чем они еще пользуются, при мне – ничем, смазка и презервативы. Большую коробку презервативов?..        Хуайсан раскрыл каталог на страницах, которые они раньше пролистывали, и разгладил фотографии фаллоимитаторов.        – У них в паре уже есть член, – сказал Альберт Лань.        – Ха! – сказал Хуайсан и погрозил пальцем. – Я где-то это уже слышал.        – Это ты.        – Да, да, точно! Ничего себе ты запоминаешь. Неудивительно, что у тебя были прекрасные оценки.        Альберт Лань промолчал.        Хуайсан покусал губу. Проговорил:        – Но это другой случай, чем у их мамы с папой. Наша-то парочка сейчас разлучена, и, может, мы как-то намекнем, что, пока одного нет, другой может удовлетворить себя и таким образом комфортно дождаться возвращения. А? Как тебе?        Альберт Лань медленно кивнул.        Это я еще не спросил, дрочишь ли ты сам, подумал Хуайсан. Почему-то и не хочется знать. Он такой ладный в этом свитере, с этой модной стрижкой, которую не сам себе наверняка выбрал, а брат, не похож он на модного, в школе так не стригся. Блестящие ботинки, штаны без капель слякоти, аккуратные ногти, и сам по себе мальчик симпатичный, как я этого не видел? Мальчик с хорошей памятью и походами к психотерапевту, со списком препаратов. Беспокоится о счастье брата. Узнал вертеп, посоветовал художественное решение, но при этом не хватает члены и не устраивает на них дуэли, как эти двое готовы были. Ладный. Хуайсан улыбнулся и глубоко вдохнул лавандовый и шерстяной запах.        Альберт Лань перевел на него взгляд.        Хуайсан уткнулся в каталог.        Прибрал свесившуюся на щеку прядку за ухо.        Пролистал каталог, потом обошел стол, пошел вдоль витрин. Прикусил заусенец, пробормотал:        – Мне кажется, член должен быть похож на член… э… его партнера. Мы ведь одобряем именно их отношения? А не просто рукоблудие. Да? Ты согласен? Если у тебя есть другие мысли…        Других мыслей у Альберта Лань не нашлось, и он присоединился к Хуайсану. Хуайсан набрал полные руки членов, передал ему и набрал еще. Они вывалили их на кассовый стол, поставили те, какие вставали, стоймя. Альберт Лань расставил свои в шахматном порядке.        Хуайсан пробормотал, оглядывая подборку:        – Я совершенно точно не скажу, потому что у нас с братом не такие отношения, чтобы слать друг другу дикпики. Я только примерно. Нас устроит – примерно? А то я бы мог покопаться в нашем домашнем компьютере, и ты в своем, вдруг они снимали хоум-видео…        – Нет! Устроит! Примерно.        – Тогда… этот, – Хуайсан показал на величавый член, который важно разложил мошонку по каталогу. – Мне кажется, похож. Тут тебе и вены, смотри, и яйца, и жилистый такой. Производит хорошее впечатление, крепкий такой мужицкий член. И неоскин, это не самый прямо натуральный-натуральный на ощупь материал, но старается. Потрогай.        Альберт Лань отошел от стола. Хуайсан потрогал сам. Сказал: на присоске, удобно, когда изворачиваешься один. В ванной, например.        – Я одобряю и не стыжусь, – сказал Альберт Лань. – Я не хочу знать деталей.        Хуайсан засмеялся и спросил, в какую бумагу будем тогда заворачивать. У меня-то нет, но можем сходить на первый этаж, там будка праздничной упаковки. Открытку? Записку? Намек намеком, но лучше подтолкнуть одариваемого к правильным выводам, что это не просто член.        – Одеть его, – сказал Альберт Лань. – В камуфляж.        – Кого?        – Его, – он показал на член. – Маленькая одежда для кукол или животных. Это не просто… часть. Тела. Это часть конкретного тела.        – И снова ты прав! Может быть, это ты рождественская фея, на самом деле?        Альберт Лань не стал ни подтверждать, ни опровергать. Хуайсан расставил члены по витринам и принес коробку с нетронутым со склада. Сказал:        – Тут есть магазинчик костюмов, всех Санта-Клаусов уже разобрали, но военное осталось. Там и для животных! Даже для хомяков. Для парных костюмов хозяина и питомца. Пойдем, посмотрим?        – Магазин, – сказал Альберт Лань. – Оставить. Можно?        – Да! Можно! Технический перерыв. – Хуайсан засунул коробку в непрозрачный пакет. Бросил сверху еще пачку тех самых презервативов: одаривать так одаривать. И тюбик смазки с тем же намерением. – Ты хороший брат. Хочешь своему счастья.        – Почему ты не хочешь своему?        – Как это? Я делаю, что могу! Я тоже одобряю их отношения, как могу!        – Мне плохо, когда брату плохо. Твоему плохо, когда плохо тебе. Ты не празднуешь Рождество специально.        Хуайсан надул щеки и медленно выдохнул. Повесил плечи. Сказал:        – Это другое дело. Твой-то что делает неправильно? А мой – все. Может, когда-нибудь до него дойдет, что он мне нужен. Не просто как-то нужен, а я без него правда не могу. Может, и могу, на самом деле, но он не должен этого знать. Кто знает, сколько отец держался, прежде чем вынести себе мозги, потому что знал, что мы еще маленькие, и он нам нужен, и он нам что-то должен? Так вот, дагэ тоже мне должен. Пусть знает. Если это ему хоть раз в голову придет, если это нам купит еще хоть год, хоть месяц – то оно стоит того, верно?        – Вы не повторите судьбу отца. Необязательно, – сказал Альберт Лань.        – Откуда я знаю? А вдруг? Я тоже так себе говорю, но – а вдруг? Я не могу… – Сердце зашлось, и Хуайсан медленно вдохнул и выдохнул, похлопал по груди. – Я не знаю ничего. Я постоянно думаю. Мне… надо что-то делать. Потому что если я вообще ничего не буду делать, то… то я тоже виноват тогда. Это разные вещи. Твой себя не гробит.        – У поведения есть причины. Никто не хочет просто умереть.        – Нет, я знаю, у него карьера просто, он всегда хотел этим заниматься, и ему поперло вон, там большие деньги, все такое, он обеспечивает нас, меня, но… это не стоит того. И я не согласен. И не буду показывать, что согласен. И что он может меня бросить на кого-то. Не на кого. Пусть знает, что я буду один, и что мне плохо. Да, я хочу, чтобы ему было плохо! Вот так! – Хуайсан топнул кедом. – Потому что, если ему будет хорошо, ничего никогда не поменяется! Если я буду соглашаться и поощрять! Вот так, я плохой брат! Можешь со мной не водиться. В школе не водился.        – Не поэтому.        Я знаю, подумал Хуайсан. Конечно, знаю, это нечестно. Он с силой поморгал, потер горячее лицо горячей ладонью.        Сказал:        – Да. Я знаю. Это я так… Но ты понимаешь мою мысль?        – Да. Не поддерживать в том, что тебе кажется плохим. Но он беспокоится. Наверняка. Как ты за него. От беспокойства хуже результаты.        Его убьют там из-за меня, подумал Хуайсан, потому, что он отвлекается на мысли обо мне, как я тут, а я ведь специально даю ему поводы… Магазин подвинулся. Хуайсан взялся за угол стола. Сел прямо на пол.        Магазин стал на место. Альберт Лань обмахивал его каталогом. Лицо теперь холодело.        – Я его беспокою. Он отвлекается. Его подстрелят.        – Нет, – сказал Альберт Лань твердым голосом. Взялся за каталог двумя руками и замахал сильнее. Он стоял на коленях на полу. – Не так. Так не будет.        – Правда? – спросил Хуайсан тряско.        – Правда. Но нужно поддерживать брата в том, чем он занимается.        – Но он же… дурак. Он же неправ. Он меня бросает.        Альберт Лань качнул головой и опустил, наконец, каталог. Проговорил запыхавшимся голосом:        – Хочет для тебя хорошего будущего.        – Я-то не хочу такого будущего! Можно же устроить это будущее как-то по-другому!        Альберт Лань промолчал. Вот именно, подумал Хуайсан, подтянул колени, цепляясь за кассу и за дверь позади себя, поднялся. Альберт Лань тянул руки, словно хотел взять его за рубашку, но не решался. Хуайсан встал на ноги, и Альберт Лань убрал руки.        Ноги подрагивали.        – Пойти навстречу, – сказал Альберт Лань. – Немного. Стоять на своем, но пойти навстречу. Убеждать, но чтобы он нашел дом и тебя в порядке, когда вернется.        – Дом в порядке, я не вожу никого и не устраиваю вечеринок.        – Я тоже. Брат расстраивается. Хочет, чтобы я это делал. Но я не люблю вечеринки.        – И я тоже, – сказал Хуайсан, – лучше посидеть-порисовать. Ну если только еда хорошая…        – Они хотят знать, что у нас все хорошо.        – Я понимаю. Но и ты – понимаешь, почему я так?        – Да. Это работает?        Магазин помутился. Хуайсан стиснул кулаки и задержал дыхание. Слезы отступили, горло разжалось. Он сказал:        – Нет. Как видишь.        – Можно убедить по-другому. Не расстраивая.        – Ты – представитель профсоюза старших братьев? Их спикер? Представляешь их интересы? – Альберт Лань нахмурился, и Хуайсан сказал: – Я не насмехаюсь, я так просто… ты так уверенно говоришь за них обоих, хотя моего даже не знаешь.        – Знаю, что любит тебя. Брат пересказывал. У них своя жизнь. Мы можем помочь. Не мешать, одобрять. Устроить свое время, чтобы они не беспокоились.        Что же мне теперь, работать неиронично, подумал Хуайсан, или что? Друзей завести? На лыжах вон отправиться? Я все это не делаю не только потому, что это мое заявление, а я просто не ездок на лыжах, и эта парочка только в последние визиты стала заметно лучше, а до того с ними было хорошо в школе, но в свободное время я все-таки как-то сам. Лучше посидеть спокойно и порисовать.        Я такой сам по себе, подумал Хуайсан, но делаю это проблемой дагэ.        Почему Альберт Лань боится расстроить брата, а я – нет?        Потому что у него совсем другой брат.        Хуайсан достал телефон, погляделся в темный экран. Сказал:        – Ты понравишься дагэ. Даже не тем, что так яро защищаешь его интересы непонятно почему, а просто ты такой серьезный. Твердый. Есть мнение – и ты его доносишь. Это хорошие качества.        – Понятно почему, – сказал Альберт Лань. – Будущий зять.        Хуайсан хохотнул. Сказал: мы еще посмотрим, удастся ли твоему дядюшке их женить, Ватикан разрешил любовь, но не брак, и вообще. А Альберт Лань ответил серьезным голосом: он организовывал и не такое.        Хуайсан вернул ему куртку, и они понемногу вышли с членом в пакете.        Подумал: ты представитель профсоюза, потому что компенсируешь когда-то брошенные слова, которые не возьмешь назад. А я… я тоже что-нибудь компенсирую или что-то такое. Со стороны, про других людей виднее. Про себя не видно.        – Я опять разоткровенничался, а ты ведь не мой терапевт, – сказал Хуайсан.        – Ты тоже. Не терапевт. Ты так хорошо говоришь, что я тоже говорю. Терапевт молчит. Ждет, когда я буду говорить. Так – сложно. А ты говоришь, в ответ сказать легче.        – Неужели я тоже полезен, – пробормотал Хуайсан.        – Да. Лучше терапевта. Почти как чайник.        – Чайник?        – Не говорил на приемах. Все, что мог сказать, говорил чайнику. Потом. Есть любимый чайник.        Да, подумал Хуайсан, почему бы не быть любимому чайнику.        Человека, у которого есть любимый чайник, легко, конечно, ошарашить чаем из микроволновки.        – А у меня есть любимый альбом, – сказал Хуайсан. – Марка. Покупаю просто всегда такие же. Не то, чтобы там какая-то особенная бумага, обычная. Но как-то пошло, что только эти. Я там рисую. То, что не говорю терапевту.        Альберт Лань кивнул опять. Что-то много он со мной соглашается, подумал Хуайсан, такой блестящий бывший отличник, настоящий музыкант и брат – со мной.        Это какое-то рождественское чудо.        – Ты рисовал в школе, – сказал Альберт Лань, когда они дошли до эскалатора. – Не записывался в кружок.        – Да ну, чтобы меня кто-то учил… А ты заметил, да? Надо же. Я думал, ты заметишь что-то другое, неуспеваемость и хулиганства. Я не со зла, не чтобы тебе специально досадить. Не от большого, скажем, ума.        – Сейчас рисуешь?        – Да, – сказал Хуайсан и ступил на эскалатор. Подумал: что бы Цзян Чену меня было об этом не спросить? Откуда я знаю, какие материалы для рисования лучше каких. Так нет же. Почему-то спрашивает Альберт Лань. Будущий зять моего брата, а мой, получается, кто?..        Это так странно и глупо, что тоже похоже на рождественское чудо. Вся жизнь же изменится, если они правда совсем сойдутся.        – Где посмотреть? – спросил Альберт Лань.        Хуайсан встрепенулся, спросил: а?, вовремя сошел с эскалатора. Подумал: правильно я завел отдельный приличный блог для таких случаев. Достал телефон, сказал:        – Я сейчас тебе пошлю ссылку, давай законнектимся как-то. А я у тебя не спрашиваю, где тебя можно послушать, потому что послушать тебя можно везде. Здорово. Много таланта и много работы, я б так не смог.        Они отошли в сторону, к колонне в сетке мерцающих гирлянд, и Альберт Лань тоже достал телефон, перевесив пакет на другое запястье.