Последнее звучание струн

Оберн редко позволяла гневу овладевать собой по-настоящему, так, что, кажется, если не тебя, то точно ты — другой исход событий был просто невозможен. Она не любила компромиссы и обожала, когда правда оставалась на её стороне, а если всё же нет, то никогда не отчаивалась, зная, что это лучше, чем ложное соглашение на основе взаимных уступок, когда каждый всё равно остаётся верен своей, невыясненной правде. Для неё не было ничего лучше определённости, она готова была грызть камень, чтобы доказать чью-то правоту или опровергнуть чьи-то искажённые слова. Она не страдала эгоцентризмом, но считала, что может увидеть середину рациональности между несколькими точками разных взглядов на одни и те же вещи. Оберн думала, что не была вспыльчивой, но при этом её легко можно было втянуть в спор, и поначалу ей было тяжело работать в ресторане, поскольку там не было таких слов как «каждый прав по-своему» или же «Ваша правда не всегда может быть верна для другого человека», — там было только одно строго укреплённое и неукоснительное правило: «гость всегда прав». А там уже и думай, что хочешь, ведь тебе остаётся только молчать и смаковать тот бред, что порой приносят с собой гости и, словно выкладывая на стол, с полным спокойствия и облегчения лицом уходят, не оставляя за свой выложенный груз другому человеку ни гроша. Оберн пришлось повстречать многих людей, которые, казалось, приходили в ресторан, дабы выместить всю накопившуюся за день злость и весь негатив, которые не могли выложить на свою семью, коллег или, что ещё хуже, своего босса, который точно выгнал бы взашей недоброжелателя. Девушка не понимала того, почему некоторые, приходя в приличное заведение, относились к ней, как к собаке, словно именно она была виновницей всех их проблем или была живой шкатулкой для их хранения. Она искренне не понимала, почему к обслуживающему персоналу было принято относиться так халатно и наплевательски, будто те были всего лишь тупыми роботами и ничего не чувствовали. Или, быть может, за то, что они якобы «скатились» до этой работы, можно было вдобавок дать им порцию дерьма и хладнокровия. Оберн долго училась молчать и держать свой нрав под строгим контролем. И только спустя четыре года её глаза не выражали ни толики какого-либо негодования или даже самой малой неодобрительности; в них не было холода, лишь порой искусственное желание подсказать, помочь и сделать. Но это только в тех случаях, если гостями оказывались полные мерзавцы, готовые придраться ко всему, что их не устраивало, будто они нарочно искали то, что их могло не устроить, а потом тыкали в это носом официантов, отбивая у последних всё желание стараться для этих же гостей. Но, к счастью, в большинстве своём люди приходили вежливые — те, что, очевидно, пришли отдохнуть, а не заявить о себе, при этом думая, что завоёвывают уважение и статус, а на самом деле лишь вызывают приступы тошноты. Неверное, сама Оберн никогда не стала бы хамить тому, кто предлагает и приносит ей еду, так как она не могла знать наверняка, какую стадию обработки прошло её блюдо, чтобы затем попасть к ней на стол, казалось бы, в нетронутом виде, а на деле полностью обплёванным обиженными или даже разъярёнными официантами. Она считала официантов страшными людьми. Девушке несложно было понять, что нужно было гостям: пару хороших шуток во время принятия заказа или же полная сдержанность и конструктивность во всём, сто процентная точность и серьёзность. Так же, как и спустя несколько лет работы, Оберн уже на глаз определяла, кто почти наверняка оставит ей чаевые, а для кого их доллары были слишком ценны, чтобы хоть один пожертвовать в качестве оценки хорошего обслуживания, а Оберн никогда не сомневалась в том, что её обслуживание могло быть плохим. Разумеется, она понимала, что те были не обязаны оставлять ей хоть что-то — впрочем, она и не настаивала, — просто любила играть с собой в некую игру, где она предполагала какую-то определённую или примерную сумму, а потом опровергала или подтверждала свои догадки, после того как одной рукой захватывала с собой папку для расчёта. В последнее время ей всё чаще удавалось подойти к правильной оценке её труда слишком близко. Однако сегодняшняя гостья напрочь выбила её из колеи после стольких лет работы. Одежда женщины, её прическа и приличное портмоне, её собственная дозволенность себе опираться на выбор официанта — всё это было подтверждением тому, что та точно была из тех, кто был скорее руководителем, чем подчинённым. И даже несмотря на то, что женщина определенно это понимала, знала об этом так, как знала и о том, что утром снова взойдёт солнце, она вела себя поистине сдержанно и вежливо, не позволяя себе переходить через границы и смотреть на других сквозь призму полной ничтожности. Вещи, манеры, тон голоса этой женщины буквально кричали о том, что в сказке она скорее всего была бы королевой, а сама Оберн учтиво молчала, порой даже искренне благодарная за уделённое ей внимание и за хороший приём, который и без того был частью обязанностей девушки. Сегодня, когда она убирала опустошённый бокал, на стенках которого красовались следы прозрачной помады, Оберн прихватила с собой папку с убеждённостью в том, что та оставила ей не больше десяти процентов от собственного чека. И каково же было её удивление, когда она обнаружила там почти полную сумму всех своих чаевых за день и самый настоящий билет на выступление, что должно было проходить в Лондоне через трое суток. — Ну что, эта дамочка что-нибудь оставила? Кристиан всегда так делал — выражал своё излишнее любопытство, когда замечал, как, бывало, слишком бережно девушка обходит определённый столик, порой даже забывая про остальные. Оберн действительно была немного растеряна, поэтому не стала утруждать себя колким ответом на вопрос парня, который уже успел увидеть количеств купюр и поглядывал на неё с неприкрытой завистью. Ему и без того всегда доставалось меньше, чем ей, поскольку парень, даже несмотря на то, что был смазлив и уверен, был к тому же ещё и слишком надменен и эгоцентричен, а потому часто раздражал гостей своим непониманием того, что им было нужно, а также его излишней напористостью. Оберн чётко понимала, когда нужно было остановиться, а вот Кристиан наоборот — чтобы повысить свой собственный счёт продаж, предпочитал предлагать гостю всё подряд, особо не разбираясь. И вот сейчас — он самоуверенно выхватил билет сразу, как только Оберн потеряла бдительность перед подсчитанными купюрами. — Интересно… Не думал, что она раздаёт билеты на собственные концерты официантам, — медленно, растягивая гласные протянул парень. Оберн непонимающе нахмурилась, отнимая ценный пропуск из хватких чужих лап, а после и сама, по-прежнему не веря в происходящее, внимательно рассмотрела нарочно оставленную вещь и глупо усмехнулась. — Не может быть. Должно быть, она забыла его или… я не знаю, что ещё… В её голове вдруг всплыл их разговор о музыке и о том, кто создаёт её. О том, что она идёт на концерт, но не совсем как зритель. Глаза девушки вмиг округлились. — О, чёрт! — воскликнула Оберн, густо покраснев. Отчего-то она почувствовала себя полной дурой. Сейчас все те слова, которые она говорила той женщине, казались ей какими-то искажёнными и неправильными, возможно даже лишними и совсем неуместными. — Вот смотрю на тебя и думаю, как хорошо, что никто из нас тебе ничего не сказал до того, как ты приняла у неё заказ. Оберн вопросительно приподняла тёмную бровь. — Мы с Оуэном знали, что лучше тебе не говорить о том, что она звезда, иначе твои эмоции попрощаются с разумом. Скажи спасибо, ты хорошо поработала, а из-за лишнего волнения могли бы быть проблемы, причём не только у тебя. Девушку поразило то, что она только что услышала. Оберн не могла поверить, что кто-то считает её способной подорвать свой профессионализм, ведь она была в этом ресторане опытнее всех официантов вместе взятых. Оказывается, все кроме неё знали, кто эта женщина, пока она выставляла себя полной дурой перед ней. Сейчас Оберн ругала себя за то, что не ходила на выступления раньше, и ей было крайне интересно, откуда этот идиот мог знать, кем та являлась. — В самом деле? Точно это вы решили, а не Оуэн? Он хотя бы похож на того, кто хоть раз выходил в люди. Парень лишь хмыкнул, прежде чем оставить её наедине с собой в закрытой зоне, где официанты могли отдохнуть и привести себя в порядок. Было очевидно, что её ответ не пришёлся ему по нраву. Ещё бы, его буквально назвали необразованным. Девушка задумчиво перевернула билет, и её глаза наткнулись на небольшую строку с именем той женщины. — Джин Харди, — произнесла она почти про себя и слабо улыбнулась.

***

Оберн устало и едва волоча ноги после двенадцатичасовой смены поднялась на этаж выше, чем располагалась снимаемая ею и её парнем маленькая квартирка лишь за тем, чтобы оплатить счета и не беспокоиться по поводу недоплаты до следующего месяца. Она никогда не задерживала с оплатой квартиры и не хотела этого делать. Лучше уж она ограничит себя в чём-то, чем заплатит не вовремя и в отношении хозяйки поставит свою пунктуальность под сомнение. Оберн боялась, что если перенесёт срок оплаты аренды ещё хоть на два дня, то самостоятельно распустит саму себя и в следующий раз будет уже не два, а четыре или пять дней, после чего получится так, что ей придётся в один месяц платить сразу за два, а столько денег у неё не было. Должность официантки не позволяла ей жить, не думая ни о чём. Жить беззаботно и припеваючи она могла только в своих снах, но почти каждый день звонок будильника вновь возвращал её в прежнюю реальность. Конечно, в том ресторане, в котором она работала платили больше, чем где-либо в другом подобном месте, и чаевые у неё порой были такие, что, казалось, если отложить часть на аренду, остальную можно было бы потратить, не задумываясь. Её можно было бы оставить для того, ради чего Оберн работала почти каждый день. — Кто там? — за дверью послышался хрипловатый старческий голос, который ещё к тому же словно старался быть уверенным, а на деле выражал долю опасливости. И это было понятно, поскольку Оберн пришла к хозяйке почти в двенадцатом часу. Наверное, она и сама бы напряглась, если бы поздним вечером услышала мелодию дверного звонка и при этом никого не ожидала. — Это я, Оберн, Миранда, — устало улыбнулась девушка, а затем услышала какую-то усердную возню с другой стороны двери. И как только в проёме показалась седая голова старушки, Оберн тут же протянула ей конверт, дабы не задерживать ни себя, ни её. Она не хотела многословить, потому как слишком устала, чтобы что-то объяснять, когда всё было и так понятно. — О, что же так поздно, дорогая? Неужели не могла занести деньги завтра? — Завтра я работаю. Простите, если разбудила, но я услышала звук включённого телевизора и подумала, что Вы, возможно, ещё не спите. — Тебе и мне было бы проще, оставляй ты конверт в моем почтовом ящике. — Знаю. Но мне куда спокойнее, когда я передаю всё сразу Вам в руки. Мало ли, что может случиться и кто решит вдруг проверить чужие ящики, к тому же они у нас и так очень хлюпкие. По мне так слишком рисково. Старушка улыбнулась ей так доброжелательно и славно, что в груди Оберн разлилось приятное тепло, и она почему-то почувствовала себя ещё более уставшей, словно всё, что её тревожило до этого исчезло, оставив после себя только напрочь сокрушительную утомлённость. Она вложила конверт в тёплые и старенькие, чуть подрагивающие руки, на которых так отчётливо выделялись синие венки и морщинки, а после, улыбчиво попрощавшись, спустилась на свой этаж и вошла в квартиру, дверь которой редко была заперта, когда она приходила домой. Оберн знала: если дверь открыта, значит, Мэтью уже дома, хотя тот редко когда куда-либо выходил за его пределы, наверное, только по своим самым важным нуждам, а их было не столь много, чтобы иной раз Оберн могла спрашивать, где пропадал её парень. — Это ты, Оберн? — это был странный вопрос, но задаваемый Мэтью так часто, что девушка уже напрочь привыкла к нему и без него уже не видела их первой встречи после тяжёлого рабочего дня. — А кого ты ещё думал увидеть? — она скинула обувь и, повесив на старенький крючок свой плащ, прошла в комнату и опёрлась о дверной косяк, складывая руки на груди. Каждый раз, когда она приходила домой, Мэтью даже не удосуживался встать с кресла и покинуть свою излюбленную зону комфорта, чтобы встретить её. Он так же, как и прежде сидел и смотрел свой любимый спорт, который интересовал его только за экраном телевизора, а в реальности был чем-то таким, на что парень никогда не подписался бы — ему просто не хватило бы смелости. — Никого. Мало ли… хозяйка. Ты заплатила ей за этот месяц? — он выжидательно посмотрел на неё своими карими проницательными глазами, а Оберн только и оставалось, что тихо вздохнуть и сказать «да, конечно, я заплатила. Как и за прошлый, и позапрошлый, и вообще каждый месяц нашего с тобой здесь проживания». И, разумеется, ничего из того, что ей пришло в голову она не произнесла в слух, только кивнула, поддаваясь наплыву скуки и какому-то непонятному отчаянию с неприятным осадком, что он оставлял после себя. — Ты сегодня ходил на биржу? — она прошла вглубь комнаты, чтобы убрать валяющуюся пустую пачку его любимый сырных палочек, в то время как глаза Мэтью всё время пристально следили за ней. Девушка всегда чувствовала, когда парень смотрел на неё, ведь это было так, словно ей на спину чем-то усиленно давили, а после оставляли её с настойчивой памятью о тяжёлом прикосновении. Когда-то это согревало, а сейчас просто мешало как-либо существовать. — Ты же знаешь, там нет ничего хорошего. Меня уже раздражает лицо этого чёртового Росса, который не скрывает своего недовольства, когда я прихожу. — Ведь ты отказываешься от всего, что он тебе предлагает. Ты попросту тратишь его время. — Так пусть он предложит то, отчего я бы не отказался, — скрепя зубами произнес Мэтью, и Оберн ожидала увидеть поток слюней из его рта, но не увидела — только чуть вздувшиеся от нервов венки на покрасневшей шее и лбу. — Он предлагает всё возможное, как ты этого сам не понимаешь? Ты думаешь это так просто, найти работу, которую хочешь ты и на которой захотят видеть тебя? Спустись с высоты птичьего полёта на землю, Мэтью, и выбери то, что поможет нам, а не то, что не даст тебе почувствовать себя низшим классом. — Конечно, кому, как не тебе лучше знать. Ты только и делаешь, что приносишь блюда и забираешь со стола богатеньких гостей грязные тарелки, думая, что если кто-то отнеся к тебе с улыбкой, то он считает вас наравне, хотя на деле со всем удовольствием вкушает твою жалкость. Думаю, мне и впрямь нужно у тебя поучиться, — насмешливо и со всей своей саркастичностью в голосе выговорил он, даже не взглянув в сторону Оберн, которая, замерев, пораженно и словно предательски смотрела на равнодушный профиль парня ещё несколько секунд с нескрываемой болью и обидой в глазах. — Знаешь… я хотя бы не живу за счёт тебя. Тебе стоит понять, что без тебя я не пропаду, а вот ты — да. И кто из нас более жалок, а, Мэтью? Она не верила в свои же слова, только потому что считала, что это скорее она пропадёт без него, чем он. Оберн любила его и сама не понимала, за что. Наверное, за то, что тот был тем единственным, кто дал ей заботу и чувство нужности, когда она была одинока. Одиночество было для Оберн невыносимым чувством, и поэтому она так старательно хваталась за один единственный спасательный конец в надежде на то, что тот вытянет её из непроглядной пучины невыносимого и такого долгого пребывания в практически полной подавленности. Оберн была так счастлива встретить человека, который желал выслушать её, просто потому что ей надоело держать всё в себе, а потом в какой-то момент срываться и вообще думать о том, нужна ли ей в целом такая жизнь. Ей надоело вести с самой собой бесконечные диалоги, ей нужно было, чтобы на её вопросы ответил кто-то другой, а не она сама же, встав на сторону совершенно противоположной точки зрения, приняв иную позицию, между которыми было потеряться и запутаться проще простого. И все сказанные слова Оберн казались самой что ни на есть жалкой попыткой унять всю испытанную обиду и горечь, быть может, от безысходности всей ситуации и её положения в ней. Казалось, если девушка знала, что в её жизни присутствует Мэтью, ей терпелось легче, ей жилось легче и было невозможно проще переносить всё накапливаемое. Она чувствовала себя уверенней и оттого лучше. Она не ведала моральной усталости, по крайней мере не переживала её так, как в ту пору, когда весь мир словно отвернулся от неё. Кровать предательски скрипнула, когда Оберн забралась на неё и блаженно простонала, ощутив то, как приятно было к телу даже относительно дешевое постельное белье, купленное в супермаркете неподалёку. Скорее всего, на ней сказывалась сильная усталость, накопившаяся за день и где-то в глубине томившаяся до тех пор, как Оберн не вышла за порог ресторана. Тогда вся утомленность словно одним резким и неожиданным потоком наваливалась на неё, после чего девушке казалось, будто она просто упадёт, даже не добравшись до дома. Она уже практически уснула, задремав всего лишь на миг, когда кто-то бессовестно потревожил накатывающий на неё сон, жестоко отогнав его своими прикосновениями. Мэтью обнял Оберн. Тепло и уютно, ласково, как, она знала, он мог это делать, и крепко, чтобы дать девушке возможность ощутить себя защищённой. — Извини. Ты же знаешь, я все это не всерьёз, — где-то возле уха прозвучали его слова. Оберн не знала и, наверное, за то неведение и цеплялась, ведь так она могла себе позволить хотя бы верить. — Завтра я иду с приятелями отмечать день рождение Тревиса, а послезавтра — я обещаю — я пойду сам искать работу, на это раз без плешивых услуг Росса. Оберн лишь слабо кивнула, вновь закрывая глаза и подсознательно уже не веря в его обещания. Сейчас ей меньше всего хотелось, чтобы её что-то волновало и не давало спать. Она слишком устала.

***

— Ты определённо каждый раз что-то подмешиваешь мне в чай, иначе я просто не могу найти объяснение тому, откуда у меня на него такая зависимость. К слову, ты единственный, с кем я его пью, — Оберн внимательно всматривалась в янтарный напиток, словно надеялась выискать там что-то запретное и интересное, даже несмотря на то, что собственными глазами видела то, как он заваривался. Но её попытки разглядеть что-то стали тщетными — всё, что девушка смогла увидеть — небольшие крупицы заварки на дне чашки, которые смогли просочиться сквозь уплотнённое ситечко в горлышке чайника. —…и не беру с тебя ни цента. Думаю, я делаю для тебя услугу. Всегда, когда Оберн приходила сюда, ей доставался горячий напиток за просто так, что в первые разы было для девушки слегка неудобно, но потом, отчасти благодаря интересным разговорам, наполненных бесконечными историями, Оберн начала воспринимать его как данность; но даже тогда всё ещё благодарила за угощение старика, который был рад каждому её появлению в этом не столь популярном месте. — И развиваешь во мне зависимость, — дополнила она тираду мужчины. — Нет, правда… — Хочешь, расскажу тебе секрет? Любой чай может сделать вкусным тот, с кем ты его разделяешь. — Ты словно кладезь для афоризмов, Бенджамин. Удивительно, что в твоём кафе так мало людей. Она по привычке огляделась. В этом симпатичном кафе, где существовали яркие красные диванчики, дневное освещение, поступающее с улицы через большие окна, деревянные столики, частично потрескавшиеся. Внутри было всего лишь две общающиеся между собой парочки и одна женщина, которая сидела в гордом одиночестве и ни на секунду не прекращала что-то печатать на специально отведённой для этого машинке. Заведение не было просторным, скорее, уютным, но Оберн считала, что своей тёплой и дружественной атмосферой оно заслуживало куда больший поток людей, чем был на данный момент. В один из холодных зимних дней она забрела сюда в поисках места для обогрева. Тогда-то она и встретила харизматичного и разговорчивого старика Бенджамина, который с порога предложил ей чашку горячего чая с видимыми заботой и переживанием за здоровье девушки, пусть даже незнакомки. Не каждый мог вот так печься за состояние чужого ему человека. В тот день они быстро сдружились. Одинокая официантка и старенький хозяин небольшого придорожного заведения создали однако совсем неплохой тандем. Бенджамин рассказал ей о том, как исполнил свою самую заветную мечту, открыв эту кафешку. И хотя та не пользовалась большой популярностью, ему она нравилась своими уютом и спокойствием. Он называл её олицетворением его внутреннего мира. — Они слишком адекватны и серьёзны, чтобы слушать старика, продающего чай. — Значит, я слишком сумасшедшая, потому что считаю его своим другом и в целом нормальным человеком. Мне нравится твоя ненормальность, Бенджамин. Ты всегда так весел. Откуда ты набираешься энергией? Я ни разу не видела тебя без улыбки, — шутливо протянула Оберн, хотя на самом деле всё именно так и было. — Скажу честно, это странно, но я уже не представляю тебя без неё. Думаю, я, скорее, сочла бы тебя сумасшедшим, если бы увидела такое зрелище. Неся в своей голове мечту о собственном бизнесе почти всю свою жизнь, он смог воплотить её в реальность только тогда, когда его оставили его же дети, разъехавшись по противоположным сторонам мира в поисках своего места. Одиночество и скуку он заменил тем, что стал дарить людям хорошее настроение изо дня в день — это и делало его счастливейшим человеком. Его самой заветной наградой за труд было светившееся лицо, прежде хмурое и отрешённое. Он опёрся о барную стойку, хохотнул, а затем удивлённо и подозрительно нахмурился. — Ты сегодня болтливее, чем обычно. Чаще это мне приходится тебя разговаривать. Что-то случилось? — Ничего. Кроме того, что сегодня я иду разыскивать подходящий наряд для предстоящего выступления. — Ты где-то выступаешь? — искренне подивился старик. — Не я. У меня есть билет на выступление одной скрипачки, Джин Харди, которая выйдет на сцену уже послезавтра. — Любопытно. Решила подтянуть знания в области искусства? — Что уж там! Это искусство само решило нагнать меня. Причём неожиданно и неумолимо. Но, хочу заметить, я ему вовсе не сопротивлялась, — весело отозвалась Оберн. — Это хорошо. Нужно быть открытой ко всему новому, особенно в таком юном возрасте. — Прошу, только не говори мне про возраст. Он вовсе не оправдывает моё внутреннее состояние. К тому же, я начинаю раздражаться и чувствовать себя буквально развалюхой, когда понимаю, что мне двадцать один год, а у меня уже болят почти все суставы. Бенджамин самодовольно улыбнулся, продолжая протирать стаканы. — У меня не болят. К слову, в детстве моему отцу было не заставить меня идти на рыбалку. Это тоже самое, что человек наотрез отказывается от чего-то и при этом, даже не попробовав, говорит, что ему не нравится. Одна мысль о том, что рыба, которая попадёт ко мне в руки, будет ещё живая шевелиться с крючком в горле отбивала у меня всякое желание вылезать из-под кровати, когда отец начинал собираться на пирс. — И что, ты попробовал и понял, что тебе это нравится? — Нет. Это было ужасно. Я никогда больше не возьму в руки удочку, — вздохнул Бенджамин, позвякивая чистыми стаканами о стойку. Этот старик определённо любил порядок. Оберн разочарованно опустила голову: — Я ожидала немного другой концовки. — Я о том, что это не значит, что тебе не понравится. — Ты говоришь так, будто я уже успела пожаловаться тебе, что меня кто-то вынуждает идти на концерт, — насупилась девушка, скрещивая руки на груди. — Выглядишь ты именно так. — Это из-за волнения… с добавлением щепоток страха и ужаса. — И что же тебя пугает? — Люди. — Но ты разве не находишься среди них целыми днями? — Как персонал. Словом, я просто привыкла, что большинство не замечают меня. Думаю, Мэтью был прав — я именно тот человек, который принимает заказ, выносит блюда и забирает грязные тарелки. Чудо, если скажут «спасибо» за тёплый приём, но порой люди даже не смотрят в мою сторону, словно меня и вовсе нет. — Мэтью так сказал тебе? Чушь собачья, — эмоционально всплеснул руками Бенджамин. — Люди должны быть благодарны за то, что их обслуживаешь именно ты, понимаешь? Покажи им, что это ты делаешь им услугу, а не они тебе. — Странно, что я задумалась об этом только сейчас. — Брось. Мы все порой слишком поздно думаем о чём-то, что до этого вертелось перед самыми глазами. Девушке не хотелось размусоливать эту тему. Она вообще не любила разговоры, которые затрагивали её внутренние боли и переживания. Зачем было думать о них? Разве ей и без того не было тяжело? Куда легче было забыть, чем постоянно думать. Оберн вдруг торопливо засобиралась. — Что ж, думаю, мне пора. Всё-таки я планирую сегодня оббежать приличное число магазинов, — как бы между прочим произнесла она, накидывая пальто. Бенджамин не стал её останавливать, лишь согласно улыбнулся, уважая желание девушки. Он протянул ей закрытый стаканчик с крышкой. — Что это? — поглядев, осведомилась Оберн. — Это в дорогу. Для меньшего волнения, — его забавила нарочитая подозрительной девушки, которой всё равно было интересно, что находилось в стакане. — Не щурься так, всего лишь ромашковый чай. — О, спасибо, Бенджамин. До встречи, — девушка благодарно кивнула другу и покинула заведение под весёлый звон колокольчика, зная, что определённо вернётся сюда ещё много раз.