Последнее звучание струн

Джин зашла в сувенирную лавку, решив не оставлять запланированное на самый последний день. Прокрастинация никогда не была её насущной проблемой — настойчивая совесть никогда не позволяла женщине откладывать дела на потом. Казалось, ничего такого и не случилось бы, перенеси она затеянное на чуть дальний срок; но, видимо, нутро Джин так не считало. Её младшая дочь, Хоуп, любила собирать марки, в чём Джин ей только с благоговением пособляла. Всякий раз она привозила ей по одной картинке из тех стран и городов, в которых когда-то побывала; и только благодаря этому у Хоуп уже можно было насчитать около сотни таких марок, которые она копила в подаренном Джин альбоме, до этого предназначавшемуся для бумажных фотографий, а теперь ставшим абсолютно коллекционным. И, конечно, не только Джин помогала дочери в этом деле — Хоуп также подвергалась поддержке своего отца, приносившего марки из посещаемых им фирм и заказывающим у людей с особыми связями. Джин и Орсон относились к роду деятельности своих дочерей очень щепетильно и с особой внимательностью. Наверное, это было тем, чем в семье Харди могли по-настоящему похвалиться: неравнодушие по отношению к желаниям и рвению других к чему-либо было чуть ли не главным их принципом, чем не могли похвастаться другие семьи. Джин всегда хотела, чтобы её дети знали, чего хотят их сердца, чтобы они не боялись пробовать что-то новое и не страшились мнений других — тем более осуждения их же собственных родителей. Наверное, Джин была благодарна родителям ещё и за то, что они четко дали ей осознать, кем она никогда не хочет быть, продемонстрировав образцовый и наглядный пример того, кем ей лучше не становиться, если она хочет иметь расположение своих детей и любовь мужа. Обычно, когда видишь, как смотрят друг на друга два влюблённых человека, то узнаёшь в их глазах искры, бурю, нежность — целый коктейль эмоций, выливающийся в одно единственное связывающее чувство. Но ничего такого Джин никогда не видела в глазах своих родителей, и, более того, она знала, что у её отца был роман на стороне, который тот особо-то и не скрывал. Да и её мать навряд ли удивилась и сильно расстроилась, даже если бы он напрямую заявил о своём прелюбодеянии. Все знали о его любовнице, и все смиренно молчали, продолжая на людях демонстрировать вид счастливой и прилежной семьи, с которой можно было брать пример того, какими должны были быть настоящие семьи. Но их семью Джин могла назвать лишь примером фальши, и она считала чудом одно то, что за ней не укрепилось ложное понимание того, какой должна быть её собственная. Выбрав проходящие и самые красивые по её мнению марки, Джин покинула магазин и продолжила свою умиротворенную прогулку по дневному городу, который навивал на неё чувство тоскливости и одновременно дарил нечто особенное и невообразимое. Странное ощущение, которое она испытывала везде, где была впервые. Только что в магазине она вновь столкнулась с оценивающими и словно пленёнными взглядами, но это уже не было для женщины чем-то, что удивляло её или заставляло задуматься больше, чем на краткий миг. Люди часто смотрели на неё с неким уважением, граничащим со страхом и восхищением, а порой и с завистью, причину появления которой она не знала, хоть и догадывалась. Наверное, Джин не должна была ощущать щемящего душу огорчения, но тем не менее ощущала его. Так же, как чувствуются лучи солнца на коже в середине дня. Увы, или, возможно, только к счастью, Джин никак не могла избавиться от своего натасканного вида благородства и важности, горделивости, которой поистине женщина практически не обладала. Она любила дорогие украшения, запах дорогого парфюма, красивую одежду — словом, она любила выглядеть престижно, но это никогда не делало её человеком чванливым и высокомерным. Джин всегда была простой и приземлённой независимо от того, как выглядела и что любила, как презентовала себя в обществе. Женщина свободно поддалась людскому потоку, несущему её вдоль придорожных магазинов и забегаловок, которые привлекали прохожих богатым выбором товаров на витринах. Она остановилась только тогда, когда услышала заманчивую и чарующую игру на саксофоне уличного музыканта, возле которого, положив лапу на лапу, гордо лежала маленькая, декоративная собачонка, высунувшая язык и дышавшая так, будто на улице было не продохнуть из-за жары. Семья — не единственное, что было слабостью Джин. С ней могла сравниться только глубочайшая страсть женщины по отношению к музыке, которой она и без того отдала большую часть своей жизни. Но за последнее время, как бы плохо и грустно это ни звучало, женщина начала понимать, что постоянные поездки и выступления просто перестали быть тем, что радовало её и безумно вдохновляло, наполняло внутренней энергией. Она вдруг стала отдавать предпочтение полюбившейся ей тишине и семейности домашнего очага. Могла она считать себя предательницей своих приевшихся страстей? Наверное, всё дело было в её возрасте, хотя внутренне Джин никогда не считала себя старухой, сочетающейся со скрипящей кресло-качалкой, внуками на коленях, пряжей и спицами в руках. Ей было всего сорок лет, и она чувствовала себя ещё полной сил, но не для сцен и не для чужих людей. Когда-то, когда она только впервые занимала своё место на улице, собираясь поразить всех окружающих, её обуревали сомнения и страхи, что были причиной незнания, но потом улица стала её главным домом, где большинство впервые слушало её, хотело слушать, а Джин была готова рассказывать. Женщина оставила музыканту аккуратно свернутую купюру и пошла дальше, не осмелившись разглядеть в глазах парня искреннюю благодарность. Когда Джин также начинала играть, она не рассчитывала на то, что каждый четвёртый прохожий будет бросать в её чехол ровно столько, сколько не пожалеет его кошелёк и совесть. Обычно это была мелочь или конфеты, леденцы, бросаемые детьми её возраста и младше. Но порой к семи часам вечера, когда Джин должна уже была возвращаться с репетиции, в своём чехле из-под скрипки она находила и значительные купюры, которые оставляли мимо проходящие господа, чей слух буквально ласкала игра девочки. Никто из них почти никогда не останавливался дослушать до конца её чистосердечие. Джин знала одну даму по имени Элис, которая приходила каждый день в одно и тоже время и стояла ровно до тех пор, пока Джин не заканчивала играть. Эта женщина, которой, как виделось Джин тогда, было лет пятьдесят, никогда ничего не оставляла ей, маленькой девочке, на чём, конечно, она никогда и не настаивала. Ей почему-то было достаточно только одного присутствия этой женщины, чтобы понять, что она здесь не лишняя и что это место, которое поток людей словно обтекал, было предназначено именно для неё ещё много-много лет назад. На лице той дамы всегда играла слабая улыбка, а на её голове, несмотря на неподходящий сезон, покоилась причудливая чёрная шляпка, на которую Джин всегда обращала внимание и засматривалась, наверное, чуть дольше, чем можно было бы назвать приличием. И только лента на этой шляпке меняла свой цвет, подчиняясь то ли настроению милой Элис, то ли погоде, в которую выходила эта женщина, чтобы послушать игру юной и талантливой скрипачки. Джин не знала, как ей было позволено звать эту женщину, кем она была и чем занималась в свободное время; девочка смогла узнать только её имя, а остальное решила оставить для себя в тайне, чтобы позже наслаждаться блаженным неведением и своими же догадками на этот счёт. Таким образом, за приятной незнакомкой укрепилось её прозвище, данное самой Джин. «Милая Элис» — так каждый раз звала женщину про себя маленькая девочка, когда та появлялась на горизонте ровно в четыре часа дня — то время, когда Джин только-только начинала водить смычком по чувствительным струнам. Незнакомка наведывалась к ней все два года, пока бесследно не пропала и не появляясь снова только спустя пол года, вызвав у юной скрипачки внезапный порыв эмоций и яркую улыбку на лице, которая просачивалась сквозь её игру. И хотя у Джин было огромное желание найти её после неожиданного исчезновения, она не могла сделать это в силу своей неосведомлённости и незнания. И только тот день, когда словно большой камень упал с её плеч, Джин осознала для себя, что хочет узнать об этой женщине всё, и это желание побудило её решиться и подойти к незнакомке, которая будто бы ожидала подобных действий все эти два года. Эта улыбающаяся незнакомка оказалась никем иным, как Элисон Колдуэлл, преподавателем высшей музыкальной школы, которая оказалась очень строгой и требовательной женщиной. По крайней мере, к Джин она именно так и относилась. С тех самых пор она перестала быть «милой Элис», и стала уважаемой миссис Элисон Колдуэлл, которая, как считала теперь сама Джин, как раз была именно тем, кто помог ей построить удачную музыкальную карьеру. Это был второй раз, когда Джин прокляла своё неведение. Кроме того, она проклинала и тех, кто говорил, будто все её многолетние старания, бессонные ночи и каждодневные репетиции с промежутками, разбавляемыми поправками преподавателя — всего лишь дарованные ей богом и генами её родителей талант. Женщина считала подобное оскорблением и обесцениванием её собственного многолетнего кропотливого труда и самосовершенствования. Харди вошла в телефонную будку и после того, как плотно закрыла за собой дверь, внесла в автомат пару монет и набрала нужный номер. Звук телефонных гудков заставил её слегка заволноваться, несмотря на то, что она звонила к себе домой и помимо экономки, детей или мужа никто не мог больше ответить. Через несколько секунд на том конце послышался слегка взволнованный, хрипловато-старческий голос: — Здравствуй, Марсель, — сдержано поприветствовала экономку Харди, облегченно улыбнувшись. До этого она была немного напряжена, словно звонила с целью покаяния или с намерением признаться в тяжком преступлении. — Миссис Харди? Как неожиданно вас слышать! — удивлённый голос с присущим им эмоциональным всплеском заставил Джин отдалить трубку чуть подальше от своего уха и виновато скривиться. — Я… не вовремя? — если бы она сейчас видела Марсель, она бы смогла разглядеть на лице экономки явное недоумение, хотя, признаться честно, та уже привыкла к излишней вежливости и простоте своей хозяйки, которая никогда не относилась к ней как к рабочей или обыкновенной служанке, годящийся только для протирания полок и поливания цветков после приготовленного ужина. Первое время Марсель не могла поверить в то, что попала в место, где все относились к ней, как к равной, даже не смотря на то, что была чернокожей, и поэтому женщина ещё несколько недель смотрела на всё с нескрываемым подозрением и сомнительностью. И только спустя месяц Марсель окончательно поняла, что её хозяйка такой и была: по-настоящему доброй, понимающей и слишком приземлённой, чтобы иметь смелость проявить излишнюю требовательность. И даже редкие вспышки повышенной серьёзности со стороны Джин выглядели так, будто маленький котёнок старался походить на грозного и оголодавшего тигра. Это казалось Марсель слишком ранимым и забавляющим, однако женщина всё равно держала серьёзное лицо, не позволяя себе неуместные улыбки — если только в самой душе, — поскольку неустанно уважала мнение и требования Харди. Такой хозяйки, как Джин Харди, у Марсель не было никогда в жизни, и поэтому женщина до невозможного искренне оберегала её здоровье и семью, которую за много лет полюбила, как свою собственную. Она не могла называть Джин своей наёмщицей, хозяйкой — ещё куда ни шло, но никак по другому — язык не поворачивался. Несмотря на то, что это было правдой, и Джин Харди действительно была её работодателем, для самой Марсель эта женщина и её семья были более чем близкими людьми. Теперь она уже и не знала, что будет делать, если случится так, что ей придётся покинуть дом Харди. Это было сравнимо с тем, как если бы Бог тебе даровал то, о чём ты больше всего грезил, а потом бездушно отнял, заставив испытать всю боль потери. — О, разумеется, нет. Как можно? Просто… обычно Вы звоните за день до приезда, неужели Ваш отдых подходит к концу? — Я буду в Лондоне до следующей пятницы. И кстати, ты была права. Думаю, я должна была взять тот зонт, который ты мне предлагала, — Марсель всегда была с ней очень заботлива, и порой эта забота напрягала женщину, несмотря на то, что та ей симпатизировала. Джин вообще всегда старалась думать обо всём сама и делать всё без посторонней помощи, не потому что не доверяла, нет, просто она чувствовала непонятную вину и чрезмерный избыток благодарности, словно не понимала, почему кто-то может хотеть помочь ей по собственному желанию, не ища в этом какой-либо выгоды. — Не буду говорить «я говорила», потому что я говорила. Но Вы как всегда меня не слушаете, — в её тоне не было и тени укора, скорее, некая насмешка на обычное проявление несвоевременной самостоятельности Джин, которая не любила советы тогда, когда не просила о них. — Неправда, Марсель. Я тебя слушаю. — Но не слышите. Слушать и слышать — это разные вещи. — Не читай мне нотации, — с легким предостережением в голосе проговорила Джин и могла поклясться, что на том конце трубки губы женщины растягиваются в слабой улыбке. Порой ей казалось, что она слишком сильно распустила свою экономку, но та была, можно сказать, её лучшим другом и советчиком, как она могла? Джин не была человеком, способным держать на кого-то злобу долго, — в тех же книгах иной антагонистский персонаж мог легко вызвать у неё прилив небывалой симпатии только благодаря тому, что скажет или сделает что-то хорошее. Она не верила, что люди не могут измениться, — я не для этого позвонила сейчас, — она прикрыла глаза и глубоко вздохнула. — Как там мои девочки? — Спокойно. Грейс проводит время с подругой и в основном во дворе, а Хоуп сейчас… я не могу сказать, она попросила меня оставить это в секрете, — Джин не понравилось это умолчание экономки, хотя она понимала, что Хоуп, несмотря на относительно небольшой возраст, была девочкой ответственной, по большей части за неё можно было не беспокоиться по лишнему поводу. Однако сама мысль о том, что Джин здесь, в Лондоне, а её дочери дальше, чем за сто миль отсюда, заставляла её тревожно замирать и покрываться холодным потом от переизбытка волнения. Наверное, она могла даже сойти сума, если бы начала думать об этом постоянно и безнадежно накручивать себя. — Что за недосказанность, Марсель? В секрете? От меня? Марсель, пожалуйста, хотя бы скажи, что то, чем она занимается не опасно для жизни. — В целом… — Марсель! — Джин прикрикнула. Из-за того, что телефонная будка была прочно заперта, создавалось такое впечатление, будто говоришь в полую коробку. Наверное, это было не самое лучшее место для тех, кто боится замкнутых пространств, и женщина была рада, что не состоит в их числе. — Ладно-ладно, — на том конце послышался заразительный хрипловатый смех, — ничего страшного и опасного нет. Сами убедитесь, когда прибудете. — Как Орсон? — В своем кабинете. Почти не выходит оттуда, — это было обычным делом. Его кабинет — его крепость, в которой не было места никому, и лишь Орсон использовал его как способ исчезнуть из мира всего на несколько часов. И все члены его семьи достопочтенно уважали такие моменты, поскольку понимали всю их незыблемую ценность и в то же время опасную хрустальность. — Хорошо. Передай ему, что у меня всё хорошо. Позавчера у меня было выступление в Альберт-холл, и, честно говоря, его сотрудники меня слегка утомили своей чрезвычайно повышенной внимательностью. Особенно после того, как мне нужен был отдых и одиночество. Несмотря на то, что они работают в таком раритетном и историческом месте, почти никто из них не задумывается о значимости личного пространства, — голос Джин стал холодным и сдержанным, — абсолютно никакой этики, — она огляделась через стеклянные стены будки, в которой стояла и в которой чувствовала себя не слишком уютно, поскольку ей казалось, будто за ней наблюдают снаружи, — но в остальном люди здесь обычные, и мне это более чем подходит. — И это самое главное. Джин слабо улыбнулась, когда вдруг почувствовала тяжесть всего момента их с женщиной разговора, хотя на то, наверное, не было абсолютно никаких оснований. Скорее, Джин просто было нечего сказать, несмотря на то, что обычно вопросы внезапно и не щадя полностью заполняли её голову, хоть ей и было прилично лет, и она, вроде бы как, должна знать ответы хотя бы на половину из них. Она считала, что даже Марсель могла знать больше неё, а она всего на четыре года старше. — Я ещё позвоню, Марсель. Не давай Грейс спуску, я знаю, каким она может быть манипулятором и то, с какой лёгкостью ты поддаешься на её провокации. — Она просто ребёнок. Какие могут быть провокации? — Ты и не поверишь. Не пеки ей много печенья, поверь, то, что она делится им с друзьями — абсолютная неправда. Я не знаю, как ты ещё не поняла то, что её диатез на руках — причина сладкого, — порой наивность Марсель проявлялась куда больше, чем хотелось бы. Та была очарована детьми, и это, наверное, было одной из причин, по которой теперь она была неотъемлемой частью относительно небольшого семейства Харди. — Она сказала, что собирала цветы, на пыльцу от которых у неё аллергия, — Джин прикрыла глаза, словно от усталости, однако на самом деле совсем не ощущала её, и улыбнулась, поскольку перед ней предстало яркое воспоминание о том, как они с Марсель только-только узнавали друг друга.

***

Паулина Харди смотрела на свою невестку оценивающим и немного недоумевающим взглядом, пока в это же время Джин самым что ни на есть нежным и безукоризненным, как можно было бы его охарактеризовать, материнским взглядом смотрела на свою новорожденную спящую дочь, укачивала её и почти не выпускала из своих уставших рук последние двадцать четыре часа. Она не могла понять, как можно было её оставить, как можно было отдать на попечение чужого человека даже на несколько часов для собственного отдыха. Она была безумно уставшей, хоть и усердно игнорировала сей факт, стараясь придать своему лицу большей свежести, что было напрасно, ведь её отчётливые мешки под глазами не могли скрыть хоть и грустные, но безупречно сияющие от счастья глаза. Ей было всего двадцать восемь лет, она держала своего первого ребёнка, которому исполнилось от силы полмесяца и который рождал в её сердце особый трепет, когда своими крохотными тёплыми пальчиками обхватывал материнские, дрожащие и опасающиеся сделать больно. Ей казалось, Паулина должна была понять её и её состояние, проявить хоть какое-либо сострадание, даже несмотря на то, что это было вовсе не обязательно. Больше всего Джин хотела, чтобы её оставили вместе со своей дочерью, Грейс, хотела спокойствия без чьей-либо помощи. Но вместо этого молодая женщина только и слышала от своей «безупречной» свекрови бесконечные упреки по поводу её потрепанного вида, который якобы мог повлиять на вожделение и отношение её сына, любящего Джин вне зависимости от её состояния и внешнего вида. Она родила ему дочь, и, казалось, ничего ему в жизни больше для счастья и не надо было. Однако Паулина так определённо не считала. Удивительно, почему Орсон не вырос маменькиным сынком в таких условиях и с таким отношением его матери. Она считала, что его жене нужна была нянька. А если быть точнее — маленькой Грейс, такой тихой и спокойной в перерывах между громким истошными криками и бесконтрольным плачем, приводящими Джин в панику и наносящие существенные вспышки отчаяния. Может быть, свекровь и была права, и Джин, что бы та ни говорила и как бы не оправдывала себя, нужна была помощь. Но женщина не могла позволить кому-то чужому прикасаться к её ребёнку без её ведома и чистосердечного дозволения. Она внутренне замирала даже тогда, когда сам Орсон брал на руки маленькую Грейс, очевидно, без какого-либо намерения обидеть или сделать больно хрупкой крохе. — Каждая уважающая себя женщина высшего общества держит при себе подобающую ей прислугу. Порой Джин ненавидела себя за то, что принадлежала к роду благородного семейства, даже несмотря на то, что невозможно любила своих родителей. Она яростно ненавидела только одно приевшееся словосочетание «высшее общество», произносимое её свекровью за последнее время всё чаще и уже порядком настолько наскучившее самой Джин, что она просто перестала обращать на него значительное внимание и тратить те нелишние силы, которые могла бы израсходовать на своего ребёнка. — Мне она не нужна, я сама со всем справлюсь, — спокойно, как можно тише ответила Джин, даже не удосужившись взглянуть на недовольное лицо её постаревшей второй названной матери. Джин никогда не любила терпеть посторонних людей в своём доме и позволять кому-то готовить для неё, её мужа и дочери завтрак, обед и ужин. Это было для неё огромным шагом, который в итоге сделал её свекровь довольной и спокойной лишь на первое недолгое время, после чего та вновь вернулась к излюбленному мнению, что любая уважающая себя женщина должна была быть подобна тем, которыми все восхищаются и которые на самом деле живут только на экранах телевизоров. Эдакие идеальные жёны, о которых все говорят и которых никто никогда по-настоящему не видел в своей жизни. — Ты должна выглядеть подобающе своему статусу, а не… — Паулина смерила её презрительным взглядом, и, наверное, Джин должна была почувствовать после него стыд за себя и желание бросить всё, чтобы уделить время самой себе в отчаянной попытке вытащить из себя ту самую идеальную женщину, которую Паулина всё равно не сумеет разглядеть в ней, —…как какая-то челядь. Джин улыбнулась, целуя маленький розовый кулачок. Она слишком устала, чтобы спорить со своей матерью, которой абсолютно невозможно доказать то, что идеальных людей можно было только придумать. — А как вы сами выглядели, когда были матерью новорождённого ребёнка? — Так, что никто и подумать бы не посмел, через что мне пришлось пройти, чтобы Орсон появился на свет. Я была абсолютно неотразима. — Почему? Неужели это великолепие — не обесценивание того, что вам пришлось пережить? Разве вам не хотелось услышать восхищение по отношению к тому, с чем вам предстояло столкнуться? — Об этом не принято судачить. Женщина должна держать в себе все свои страхи и переживания, боли и всяческие тяжести жизни. Мужчине не положено знать, через какие трудности она проходит, дабы не упасть в его глазах. Полный абсурд.

***

Уставшая, рассеянная и немного потрепанная на вид Джин пристально и с явным интересом осматривала женщину, сидящую перед ней и пришедшую на собеседование так же, как все те пять бедолаг, что посещали дом до неё. Никто из них не показался Джин заслуживающим право держать её собственного ребёнка или хотя бы прикасаться к чему-либо в этом доме, наводить какие-то свои собственные порядки. Некоторые казались ей слишком юными и неспособными принимать решение в серьёзных чрезвычайных ситуациях. Она сразу же жестоко и без последующих объяснений отметала тех, у кого не было своих детей — считала, что тот, кто не держал в руках своего ребёнка, не мог брать и чужого. Джин всячески избегала стариков, которые казались ей слишком медлительными и нуждающимися в помощи больше, чем та нужна была ей самой. С их плотно укрепившимися принципами убеждениями женщина была не намерена каждый раз спорить. Ей была ни к чему вторая Паулина, которая учила бы её, неопытную маму, сложной и порой невыносимой жизни, готовила бы к её неожиданным поворотам и преградам. Она отказывала почти всем, уже не надеясь найти кого-то подходящего, и, честно говоря, в глубине души Джин понимала, что её неудачные поиски связаны с её нежеланием видеть кого-то ещё рядом с Грейс. И тогда она встретила Марсель. Она была первым человеком, вызвавшем в Джин непонятно откуда взявшееся доверие и симпатию. Эта чернокожая женщина, сидящая перед ней, не выглядела глупой. Наоборот, она создавала впечатление мудрого не по годам человека, хоть и выглядела слегка настороженной и опасливой, словно каждую свою секунду пребывания здесь готовилась к какому-то решающему вопросу, который определит всю её дальнейшую жизнь. Ей даже казалось, будто эта женщина половину своего веса держит на ногах и молитвах. Тогда Джин ещё не знала, что Марсель всего-навсего была больше, чем удивлена, скорее, даже ошеломлена такому открытому и, казалось бы, искреннему гостеприимству со стороны женщины. Джин предложила ей свой самый вкусный зерновой кофе, собственноручно заварила его, подала на стол со всевозможными пряностями и угощениями. В тех домах, в которых чернокожая женщина бывала раньше, с ней не церемонились, не выдавали мягкие тапочки и не приглашали присесть на мягкий, чистый диван, на неё не смотрели с такой мягкостью, из-за которой она чувствовала себя так неуютно. Она привыкла к оценивающему взгляду, который в то же время не скрывал своего превосходства над ней, простой служанки. Ей не хотелось врать, она ждала особой подлости со стороны Харди, однако с каждой минутой верила в её существование все меньше и меньше, что было не слишком бдительно с её стороны. Та выглядела для этого слишком уставшей, непринужденной и безнадёжно искренней. Она следила за спокойными и размеренными движениями Джин, когда та помешивала сахар в своей чашке. — Не могли бы Вы назвать Ваши самые плохие качества? Марсель удивилась, хотя и умело скрыла это. Обычно её спрашивали, какими качествами она гордилась, так что сейчас она даже растерялась, поскольку никогда не задумывалась о том, что в действительности наносило грязные пятна на её резюме. Ещё больше, чем этот вопрос её удивило то, с каким взглядом его задала женщина: с искренним интересом и такой непринужденностью, что на секунду Марсель подумала, будто она находится на обычном расслабленном чаепитие и ведёт свободную тёплую беседу в компании своей подруги. Это был знак того, что ей стоит доверять этому человеку или совсем наоборот? — Мой английский язык всё ещё не слишком хорош, — Джин помолчала. По её мнению, это не было столь значимым недостатком, каким делали его предыдущие работодатели Марсель. Никто не хотел мучиться с ней и стараться понять то, что она имеет в виду. Хуже того могли быть только непутёвые насмешки в её строну, которые отпускали владельцы домов себе на потеху, пока женщине приходилось молча всё переживать, терпеть и проглатывать обиды и злость. Кроме того, Джин рассматривала Марсель, как шанс научить её дочь другому иностранному языку. — Это всё? — Джин разглядела в тёмно-карих глазах замешательство и бурную мозговую деятельность. Она не хотела делать обстановку ещё более напряжённой. Конечно, она и сама не смогла бы дать быстрый ответ на подобный вопрос, да ещё и учитывая положение этой растерявшийся женщины, которую сейчас, должно быть, беспокоило всё вокруг. Джин опустила голову, и её губы затронула тёплая улыбка. — Поймите, это лишь поверхностные вопросы, которые мне было бы интересно услышать. Честно говоря, я никогда не прибегла бы к посторонней помощи, будь моя свекровь чуть более понимающей. Я не собираюсь заставлять Вас драить мой дом и часами сидеть с месячным ребёнком, я лишь прошу делать вид покладистостей и хорошей экономки в те часы, когда моя свекровь будет гостить у нас. — Тогда для чего я Вам? — в ее глазах читалось очевидное недоумение. Карие глаза заметно погрустнели и утомились. — Если говорить прямо, то для того, чтобы Паулина Харди перестала всячески донимать меня из-за того, что я отклоняюсь от её стандартно представления того, какой должна быть настоящая жена её дражайшего сына. Я считаю, что мне не нужна домработница, но ещё меньше мне нужны её глупые наказы. Я дам Вам минимум работы в этом доме и полную заработную плату взамен на молчание и хорошую игру ради довольства моей прекрасной и неугомонной свекрови, — Джин глубоко вздохнула, поднимая брови и опуская глаза, словно давала знак, что разговор скоро должен быть прерван. — Пожалуйста, я надеюсь на понимание. Не буду ничего утверждать, но Вы производите впечатление человека, которому можно доверять. По правде говоря, Марсель не до конца понимала, о каком доверии говорит Джин, ведь это всё выглядело для самой неё как соблазнительная приманка. Чем женщина заслужила такое? Она и понятие не имела.