Последнее звучание струн

      Концертные залы, вероятно, были единственным местом, где Джин чувствовала себя легко и свободно. За свою жизнь она побывала в разных залах: в тех, где на сцене предательски скрипели старые половицы, а кресла для зрителей были пропитаны пылью, а местами — заляпаны и придавлены; там, где страшно было до всего прикоснуться из-за страха повредить то прекрасное и по-дорогому красивое, над чем изрядно постаралась человеческая рука; и в тех, что в какой-то степени можно было назвать искусством, его определенным дополнением. И несмотря на всю невероятно ошеломляющую красоту этого убранства, Джин предпочитала такие концертные залы, куда могли попасть люди даже с относительно небольшим достатком. Она очень хотела, чтобы её музыку могли слушали все, чтобы не только слышали, но и питались ею; чтобы они хоть раз испытали на себе её пламенный поцелуй, погрузились в незабываемый мир чувств и получили невозможное впечатление от её игры и от того, что она в них возрождала. Как она улыбалась, вспоминая то время, когда прохожие незаметно останавливались неподалёку, дабы с нескрываемым упоением услышать её игру и, возможно, оставить пару своих карманных монет в чехле её небольшой старенькой скрипки. Это было то время, когда Джин была всего лишь угловатым подростком. Её родители никогда не поощряли дочь за то, что та сбегала из дома, стараясь отгородиться от домашней работы и бесконечных репетиторов и, как желало её собственное сердце, поддаться уличному бродяжничеству, играть в компании с уличными музыкантами и смотреть на них, как на само божество с широко раскрытыми глазами, желающими познавать всё, что попадает в поле зрения.       Много лет прошло с того времени. В жизни Джин изменилось всё, кроме одной единственной вещи — она по-прежнему продолжала держать искусный инструмент в своих руках. Правда, теперь он был более нов, более красив и безупречен, но старая скрипка, с которой Джин только начинала свой музыкальный путь, всё ещё хранилась у неё дома, лёжа в потрепанном чехле. Она служила живым напоминанием о том, кто она, как всё это начиналось и через что ей пришлось пройти. Сейчас она уже не была похожа на незамысловатого подростка, так неловко и трепетно держащего инструмент и словно ещё не привыкшего к нему. Нынче Джин смотрелась с ним столь гармонично, что, казалось, он просто не мог быть отделим от неё вовсе.       Женщина вышла на сцену и, застыв на самой середине, медленно и расчётливо расположила искусный интрумент между подбородком и ключицей, чтобы второй рукой приложить к чувствительным струнам длинный смычок, а после окинув взглядом весь наблюдающий и затаившийся от предвкушения зал, глубоко вздохнуть и плавно двинуть рукой, побуждая музыку начать разливаться и заставлять чувства блаженно замерших людей трепетать в ответ.       Большинство зрителей наверняка считали, что в Джин прекрасно всё — от её изысканной причёски и обтягивающего тонкий стан элегантного чёрного платья с нашивкой в виде прозрачной сетки до совершенного инструмента, который изливал превосходную мелодию, застывающую в сердцах каждого, кто находился здесь. Никто не смел оторвать от Харди взгляда; все с упоением наблюдали за предавшейся музыке и своим чувствам женщиной. Слушатели словно испытывали и разделяли с ней всё ею переживаемое.       Но только одни единственные глаза в зале смотрели на скрипачку с очевидным узнаванием и жадностью, с которой хотелось впитывать всю создаваемую ею музыку, все движения, даже самые незаметные и едва уловимые; с очевидным интересом дополняемым лёгкой полуулыбкой, почти что её тенью. Оберн не только смотрела на Харди, она слушала её, забывая о всех своих проблемах, и напитывалась медленной, чувствительной мелодией. Здесь, в зале, невозможно было не задуматься и не обратить внимание на то, что считалось в обычной жизни способом угнетения себя, или же, наоборот, погружением в самые желанные мечты. Однако она не только забывала о проблемах: вопреки своим желаниям она вспоминала о них, и это чувство образовывающегося осадка на её душе, тяжелого кома в горле, душащего её, стало для неё неким наркотиком и желанной наградой. Ей было плохо, и, несмотря на это, Оберн хотела продолжать думать, словно была зависимой по своим тяжёлым и рушащим её всю мыслям. Она размышляла о том, что упустила в своей жизни и до чего, как до звезды, ещё только планировала дотянуться.       Девушка очнулась, когда поняла, что больше не слышит усыпляющей мелодии. Она и сама не заметила момент, когда поддалась слабому дрему. Оберн поняла только то, что прошло уже немало времени, когда посмотрела на часы и пришла в себя от осознания того, что она пропустила большую половину выступления. С другой стороны, музыка словно всё ещё продолжала струиться в ней и вибрировать, грея её душу и растапливая даже самую толику льда в её сердце.       Оберн посмотрела на сцену и, к своему разочарованию, никого там не увидела. Но как только красный увесистый занавес начал опускаться, её сердце заколотилось вновь. Она вдруг ясно поняла, что хочет встретиться с виновницей торжества один на один, и те аплодисменты, что отчасти и вывели её из лёгкого полусна и заставили снова накинуть на плечи тяжёлую реальность, принять как данность. Оберн так хотелось поделиться своими впечатлениями с женщиной, которая, вероятно, и без неё знала, что была совершенной во всём своём проявлении, как знала то, что была просто невероятной. Почему-то ей казалось, что она была из тех, кто знал о своей привлекательности и никогда не ставил под сомнения свои таланты и способности. Вопреки своему разуму и повинуясь внутреннему желанию, ноги девушки сами повели её туда, куда, скорее всего, следовать бы не стоило, но именно туда она направлялась, словно слышала чей-то настойчивый шёпот, или же едва различимую мелодию, доносившуюся до неё будто через каменную толстую стену и беспощадно взывавшую к себе.       Оберн нерешительно прошла сквозь неизвестный ей вход, который не мог обещать то, что приведёт её туда, куда ей было нужно, куда ей хотелось, чтобы тот привёл. Поднявшись по небольшой лестнице, она открыла тяжёлую дверь и очутилась в длинном коридоре, который напоминал часть заброшенного здания, поскольку даже некоторые лампочки в нём были едва живущими. Всё выглядело так, будто людям, что проектировали зал, просто не хватило денег на посторонние помещения. — Мисс, выход не здесь, — послышалось откуда-то сзади. Девушка на мгновение застыла и обернулась. Возле той двери, через которую она прошла сюда, стоял по-видимому менеджер или обычный охранник в чёрной одежде, что держал рацию у своего рта, словно несколькими секундами ранее докладывал о ней, как о преступнице, незаконно приникнувшей в помещение. Тем не менее, девушка решила попытать удачу, хоть и понимала, что её шансы увидеть мисс Харди отныне были ничтожно малы, поскольку этот человек, стоящий перед ней, не выглядел так, будто был готов пойти ей навстречу. — Я понимаю. Но я ищу Джин Харди. Она знает меня.       Охранник окинул её мимолётным взглядом, заставив девушку испытать неловкость. На самом деле, Оберн вообще не была уверена, помнила ли её Джин, ведь женщина наверняка встречала в своей жизни множество людей, которые были как поклонниками, так и недругами. Чем она отличалась от кого-то другого в том зале? Разве что тем, каким образом она попала туда. — Мне ничего не сообщали о том, что она кого-то ждёт. — Да, но есть ли у меня шанс увидеть её сейчас? Я уверена, что она не будет против... — Никаких шансов, — рабочим тоном ответил тот, покачав головой, и только тогда Оберн почувствовала разгорающееся в ней раздражение, которое было следствием того, что она была практически беспомощна здесь, а этот мужчина явно не хотел её выслушивать и тем более идти у какой-то незнакомки на поводу. Ей казалось, будто он вовсе не слушал, или же просто принимал все её высказывания и просьбы за детский лепет. «Да кто он такой, чтобы отвечать за Джин?» — подумала она, заметно хмурясь и негодуя по поводу всего происходящего сейчас, чему тот был готов дать конец. Кончено, быть может, та сама сказала ему, что не хочет видеть никого после долгого концерта, и тогда, разумеется, Оберн ничего не могла иметь против, поскольку уважала желания Харди уже сейчас. Да и… как она не могла?       Девушка огорчённо и вместе с тем поражено вздохнула, следуя прямиком к выходу под проницательным взглядом мужчины, который пропустил её, оставаясь где-то позади, и продолжал следовать за ней до самого выхода, что вёл на холодную улицу. Ей было неприятно от ощущения чьего-то чужого дыхания за собой. Этот человек шёл за ней до самого выхода, чуть ли не наступая на пятки. Оберн почувствовала себя глупой и слишком навивной. На что она рассчитывала, когда надеялась увидеться со скрипачкой, словно у той и без неё не хватало прочих проблем и поклонников? Она была обычной официанткой, так кем она возомнила себя, когда решила, будто она имеет какое-то значение для женщины, которая, скорее всего, и не помнит о ней ни черта?       Оберн уже было направилась прямо вперед по бесконечной улице, когда её привлек звук открывшейся двери позади, а затем — она могла поклясться, — девушка почувствовала тонкий аромат изысканных духов, щекотнувших её ноздри. Она застыла, увидев Джин Харди всего в десяти шагах от неё, и не могла заставить себя подойти. Лишь молча смотрела, словно рассматривала и не верила в свою удачу, которую вновь могла бы упустить, если бы та вдруг не заметила её и также не остановилась, смотря на девушку в упор, что означало только одно: Джин её узнала. Она была до ужаса красива, укутанная в тёплое дорогое пальто, с этой полуулыбкой, обнажающей полосу белоснежных зубов, со всей надлежащей элегантностью в каждом слове и движении. Не описать словами, как Оберн хотела быть похожей на неё, но в реальности это казалось чем-то невозможным. — Полагаю, Вы нашли свой билет, — обворожительно улыбнулась женщина, смотря на молчавшую Оберн, что застыла, словно громом поражённая, но в то же время такая спокойная и невозмутимая. Девушка вдруг подумала о том, что ей невероятно повезло получить шанс побывать на выступлении этой не менее невероятной и загадочной женщины. Должно быть, без того билета она никогда бы не решилась сделать этого. И она была приятно удивлена тем, что та, оказывается, до сих пор помнит её. — Я уж подумала, Вы забыли его там. Решила не упускать своего шанса. — Приятно слышать. Так и как же Вы нашли моё выступление? — эти несомневающиеся в своей уникальности и превосходстве глаза не отрывались от её собственных и словно проникали Оберн в самую душу, выскабливая оттуда остатки её самых глубоких чувств. Они пленили её, заставляя девушку ощущать себя такой неопытной и наивной, почти ребёнком рядом с это женщиной, которая виделась ей сейчас намного искусней и разумнее её самой, хотя так, скорее всего, и было. Никогда ещё Оберн не считала себя человеком застенчивым и робким, трусливым и нерешительным. Никогда. Она считала себя противоположностью всем этим словам, однако сейчас всё изменилось, и теперь, кажется, всегда уверенная в себе Оберн стала сомневаться в своих словах и действиях куда больше, чем это было обычно. Однако, несмотря на это, она по-прежнему неосознанно продолжала вести диалог так, будто играла в какую-то игру, придуманную женщиной забавы ради. Та улыбалась ей, словно забавляясь и проверяя её своими вопросами о выступлении, когда определённо знала, что была неподражаема и что в глазах Оберн можно было легко и без прочих затруднений найти правильный ответ.       Девушка всё думала, как бы правильно подобрать нужные слова, чтобы передать свои чувства, поскольку всему тому, что она сегодня услышала, она просто не могла дать какой-то оценки и определения. Она считала, что все её слова будут недостаточными для того, чтобы передать всю степень её восхищения. — Хотя… быть может, не здесь? — Джин мимолетно, даже не зацикливаясь ни на чем, словно демонстративно обвела взглядом улицу, тем самым показывая, что глупо было здесь стоять, когда можно было бы поговорить обо всем в более уютном месте.       Они быстро нашли за углом тихий и непримечательный ресторанчик, в котором персонала было определенно больше, чем всех вместе взятых гостей, но от этого тот только и становился уютней. Оберн не хотела шума и постоянной беготни даже возле себя; она хотела тишины, хоть одновременно и боялась её, ведь тогда был страх остаться с артисткой наедине из-за опасения того, что та сможет прочесть её мысли и из-за того, что она просто не сможет вымолвить и одного слова. Наверное, Оберн было бы легче, если бы Харди хотя бы спросила её, но та непринужденно молчала, словно и не ожидала ничего, довольная даже этим безмолвием, витавшим между ними и накаливающимся, похоже, только для одной из них.       Джин с полным бесстрастием рассматривала меню, в то время как Оберн рассматривала саму Харди и даже не думала о том, что это могло быть по меньшей мере неприлично с её стороны, ей словно было сейчас просто наплевать на это. Ей хотелось — она делала.       Голубые глаза, что словно замечали всё вокруг и даже то, что было скрыто, бесстыдно и так решительно устремились на неё в безмолвном вопросе, что Оберн с большим удовольствием также молча ответила бы ей: «Вы же смотрели на меня тогда, так почему я не могу теперь смотреть на Вас, когда это делали десятки зрителей?». И хотя так и было, Оберн всё равно чувствовала всю особенность позволенного ей. — Я голодна. Что скажете об этом?       Когда девушка первый раз опустила свой взгляд в меню, женщина учтиво и, словно дразнясь, забрала его, делая акцент на своём желание сделать выбор за Оберн. Впрочем, та и не была против.  — Вы никогда не были в ресторанах помимо своего, я права? — Да, — честно сказать, Оберн в своём была исключительно как обслуживающий персонал, не больше. И дело было не только в деньгах, а в том, что ей было просто неудобен тот факт, что её бы обслуживали её же знакомые. Не сказать, что ей было бы всё равно на насмешки Кристиана — тот бы не отстал от неё после.       Официанта звать не пришлось. Тот сам, словно уловив её взгляд, подошёл к ним с заведёнными за спину руками. Оберн сразу догадалась, что парень был опытным в этом деле, так как не наблюдала в его руках записного блокнота и ручки, чтобы делать какие-либо заметки. Он полагался на свою память, а значит, либо был слишком самоуверен либо действительно опытен, чтобы запомнить всё без посторонней помощи. Она делала точно так же: не прибегала к прочей помощи, полагалась только лишь на свою память. Вот только, наверное, в конкретно её случае не было какой-либо крайности — опыт Оберн всегда граничил с полной самонадеянностью.       В тайне от Оберн, женщина пальцем указала официанту на самостоятельно выбранные ею блюда, после чего тот забрал меню, а она, улыбнувшись парню, вмиг потеряла к нему всяческий интерес и прямо посмотрела в глаза девушки, что молча наблюдала за ней, не решаясь что-либо сказать и вообще не имея возможности подобрать нужные слова. Она ничего не знала об этой женщине, кроме того, что та была превосходной скрипачкой, о которой Оберн узнала всего пару дней назад, и, честно сказать, её желание выведать о ней побольше казалось ей вмешательством в чужую жизнь. Наверное, она просто боялась спросить что-то не то и тем самым заставить Джин пожалеть о том, что она дала ей шанс поужинать в её компании. Девушка была уверена: такая возможность представлялась не каждому. И, вероятней всего, та просто позволила ей присутствовать во время собственного ужина. Оберн не хотелось его портить.       Джин вздохнула, наверное, отчасти разочарованная в том, что сейчас Оберн выглядела так же, как и приевшиеся ей поклонники. У неё их было предостаточно. Женщине хотелось чего-то обычного и приземлённого, как минимум, чтобы Оберн говорила. Так же, как в их первую встречу. — Почему Вы так молчаливы со мной? Прежде я этого не замечала, — Оберн усмехнулась, но вместо того, чтобы спрятать взгляд, прямо и решительно посмотрела в голубые глаза, словно хотела опровергнуть данное предположение. Она должна была догадываться о том, что её тушевание не было только тем, что ей казалось. — Вероятно, тогда мои коллеги были правы, когда не сказали мне, кем вы являетесь. К тому же, я находилась в привычном для себя месте, — улыбнулась девушка. — Прошу, Оберн, я же не божественное существо, перед которым вам нужно демонстрировать свою покорность и послушание. Я испытываю те же чувства, что и Вы или кто-либо другой. — Да, но отнюдь не каждому по силам вызывать такие нереальные эмоции у нескольких сотен людей, — женщина не отводила от неё глаз. Сказанное девушкой ей безусловно понравилось. — Я вызвала у Вас нереальные чувства? — улыбнулась Джин немного вызывающе, будто неизменно зная о своём совершенстве. Она хотела услышать о нем из уст самой девушки, вид которой говорил о всей сложности сформулировать все испытываемые ею чувства. «Неужели Вам и правда так интересно, что я думаю?», — чуть любопытно склонила Оберн голову. — Такие, что, наверное, никакими словами я не смогла бы в жизни их описать. Вы словно заставили меня почувствовать и ненависть, и счастье, и одновременно вместе с тем незначимость всех моих нынешних и бывалых проблем. Я словно поняла, что они никчёмны по сравнению с тем, насколько сильна я сама. Эти чувства были подобны тому, будто меня окунули в ледяную воду, а после дали отогреться вблизи костра.       Джин любовалась тем, как ярко горели и поблескивали оживленные глаза девушки, сидящей напротив. Её щёки были слегка розоватыми, отчего ямочки на них были более видны. — Знаете… а Вы мне солгали, — заметила Джин. Она и бровью не повела после рассказа девушки, однако внутри неё образовалось приятное тепло, как и её собственное самомнение заиграло новыми красками. Она не выставляла секретом то, что испытала самодовольство.       Оберн недоумевающе посмотрела на неё, ожидая какого-либо пояснения обвинению в её сторону.  — Вы всё же очень хорошо смогли передать свои чувства, — Джин опустила голову, не теряя прежней полуулыбки, которая уже казалась её неотъемлемой частью. — Моё детство проходило под строгим наблюдением моих родителей. Сколько я себя помню, они всегда были сдержанными, конструктивными и серьёзными. Суровость матери я видела чаще, чем её улыбку, и она требовали от меня того же. В нашей семье проявление своих чувств являлось табу и находилось, можно сказать, под запретом. Я могла сказать своему отцу, что люблю его только наедине с ним, а в остальное время должна была молчать и держать себя достойно, как и подобает членам "высшего общества". Я должна была держать уголки губ приподнятыми даже тогда, когда на душе было мрачно и скребли кошки. Мама говорила, что таким образом никто не сможет понять мои чувства, а если я всё же позволю это кому-нибудь, велик шанс сломаться, если кто-то решит жестоко воспользоваться мной. А ещё она говорила, что тогда я буду недостойна носить фамилию Харди. Я была обязана быть достойной её.       Официант безжалостно прервал ее долгий рассказ, который Оберн впитывала в себя, словно губка. Она ни разу не оторвала от женщины взгляда, пока та говорила, не смея даже взглянуть на девушку.       Повеяло умопомрачительным ароматом поджаренного мяса. И когда Оберн опустила взгляд на свою тарелку, она увидела на ней практически те же рёбрышки, что и в тот раз выносила самой Харди. Её глаза жадно загорелись, а рот тут же предательски наполнился слюной, пока женщина наблюдала за её незамысловатой реакцией с хитрой улыбкой. Несомненно, она заказала те же рёбрышки не просто так, а, вероятно, по каким-то своим личным причинам. — Думаю, это то, что Вы так давно хотели попробовать, но не решались, — объяснила Джин свой выбор в блюде. — Как Вы… — Вы чуть ли не пустили слюну на мою еду, когда выносили её, — рассмеялась она без какого-либо намёка на обвинение или недовольство. Не передать то, каким был её смех: Оберн будто провели лёгким и пушистым пёрышком по самой душе. Женщина была абсолютно права, и девушка поразилась такой догадливости и наблюдательности со стороны той. — Бросьте, это всего лишь невинная шутка. На самом деле, нетрудно было понять, что Вы либо любите это блюдо, либо очень хотите его попробовать, ведь иначе Вы бы не выбрали его для меня, так ведь? — Вы правы. Не думала, что это будет так очевидно, — сдалась девушка, глубоко вздохнув. Наверное, её моральные нормы и скудное денежное состояние никогда бы в жизни не позволили ей добровольно прийти в заведение и оплатить такие желанные рёбрышки. Честно говоря, она и сейчас переживала насчёт денег, хотя строго решила для себя, что не в этот раз. Она ни за что не опозориться перед артисткой и заплатит за ужин, даже если это будет стоить ей всех её чаевых за целую неделю.       Пригубив красное вино, что принёс официант, Оберн всё ожидала того момента, когда Джин сама продолжит рассказывать, но та лишь молчала, разделывая аппетитное мясо в её тарелке. Девушка не сомневалась — та знала, чего она ждёт, и все равно не обращала ни малейшего внимания на это, словно ждала вопроса или, может быть, наоборот его усиленно избегала. Но тогда бы, наверное, лучшим способом отвлечь Оберн было заговорить её, хотя, быть может, артистке было и нечем. — Продолжите, — неожиданно даже для самой себя заявила Оберн, после чего густые опущенные ресницы напротив неё слабо затрепетали, а взгляд голубых глаз устремился прямо на неё. Но там не было ни раздражения, ни принуждения, которые, кончено, женщина могла мастерски и бесследно скрывать. Джин сделала глоток вина, и девушка поклялась, что даже в том, как та пьёт вино было что-то особенное и привлекающее. — Я нашла способ выражать свои чувства иным средством, таким, чтобы моё лицо оставалось равнодушным, а рот был всегда закрыт. — Скрипка, — констатировала Оберн. — Это так. Мои родители были только несказанно рады, что их дочь начала уделять внимание музыке, к тому же такой сложной, ведь ещё тогда скрипка считалась достаточно сложным инструментом для изучения, — она тяжело вздохнула, словно ей на грудь кто-то усиленно давил. — Но несмотря на то, что я начала выражать все свои чувства через инструмент, родители всё так же оставались глухи и слепы по отношению ко мне. Им нравилась моя музыка, как и то, что я делаю. Они не понимали, что я не просто рефлекторно проводила смычком по тонким струнам, создавая прекрасные мелодии, а буквально признавалась всем в своих проблемах и бедах, делилась своим счастьем и горем. Я решила, что мне нужно что-то большее, и поэтому пошла на улицу вопреки их словам и угрозам. Конечно, никто бы не стал слушать проблемы маленькой девочки, но с удовольствием стали бы проникаться ими через музыку.       Она не могла утверждать, что улица воплотила её, но та определённо повлияла на её убеждения и решения, которые Джин принимала и будет принимать в дальнейшем. Оберн поражалась самообладанием этой женщины, голос который ни разу не дрогнул во время рассказа, а взгляд оставался по-прежнему непринуждённым и бесстрастными, однако приобрёл легкие холодные нотки, слегка неприятные для девушки, хоть та и понимала, что они были направлены не по отношению к ней. Сейчас, когда Джин уже не жила в одном доме с родителями, она вела себя так, как считала нужным. Она могла свободно выражать свои чувства и никогда не запрещала собственным детям открыто проявлять их. Она нагло пренебрегла всеми принципами, что пытались привить ей всё детство, но, конечно, не без последнего, ведь Джин и по сей день утаивала свои переживания и проблемы, то, что её трогало. Она рассказывала о них посредством своей музыки. — Об этом ещё кто-нибудь знает? — Оберн не знала почему, но что-то ей настойчиво и усиленно шептало о том, что вот так, как сейчас, Харди открывается для кого-то нечасто, чтобы девушка не считала подобное откровение неким особенным даром. — Только мой муж, больше никто.       Девушка не стала спрашивать, почему именно она стала той, кому женщина так легко открылась, однако она не могла быть уверенной в том, что для артистки подобное откровение было чем-то простым. И всё же Оберн была безумно интересна причина, по которой Харди рассказала всё это именно ей, фактически незнакомке, которую она знала от силы пол дня. Впрочем, порой делиться с незнакомым и впрямь бывает намного легче. — Вы приехали с ним? — Нет. Он остался с двумя моими дочками в Манчестере.       Оберн неосознанно прикинула, сколько лет могло быть женщине, сидящей напротив. Бесспорно, она не могла отрицать то, что замечала возрастные морщинки под её глазами, в уголках её губ, на лбу, шее и руках, однако они были настолько прозрачны и незаметны с первого взгляда, что, если бы Оберн так внимательно и детально не рассматривала Харди, она бы подумала, что той было около тридцати лет. И даже эти оставшиеся на женщине следы прожитых лет, горестей и всех проблем, нисколько не портили всей потрясающей картины, а, наоборот, делали Харди лишь красивее и краше, напоминали очередной раз девушке, что перед ней сидела не идеально вылепленная фигура, а вполне живой человек. И ей почему-то не верилось, что эта хрупкая женщина могла вынести двоих детей. — Вы всегда путешествуете в одиночестве? — Оберн обратила внимание на то, как неосознанно женщина порой начинает потирать руки. Она знала, что это, скорее, хороший знак и что женщине с ней было комфортно и приятно. — В большинстве своём. С семьёй на гастролях бывает сложно. К тому же, порой я слишком устаю, и мне остаётся лишь уповать на обычный, человеческий отдых. Как бы я не любила свою семью, иногда мне хочется побыть одной.       Тема семьи была для Оберн проблемной до такой степени, что её мозг уже попросту привык автоматически абстрагироваться от всех связанных с ней мыслей. Она считала, её у неё попросту не было, и даже Мэтью она не брала в расчёт, словно тот был просто обычным парнем, которого она полюбила не по своей воле и который оказался для неё ближе всех в этой жизни. Сейчас, когда он был с ней, девушка хотя бы знала, куда могла вернуться в случае чего; без него она осталась бы совсем одна и, скорее бы, просто пропала. — И надолго Вы решили задержаться у нас? — Я уезжаю утром в следующую пятницу.       Сегодня был вторник, а это значит, что женщине осталось провести в их дождливом и по-особенному сером городе чуть больше недели. Эта мысль прижилась в ней в виде неприятного осадка и непонятно откуда взявшейся печали, словно она только что нашла что-то поистине ценное и стоящее, но вопреки всем её желаниям ей придётся отпустить и попрощаться с этим.       Сейчас, сидя в ресторане, Оберн не заботилась о времени; её не волновало то, что завтра ей придётся рано вставать и снова идти на работу, на которой она снова проведёт целый день, а после, уставшая, ляжет в кровать и поймает желанный сон, после которого всё начнётся по новой. Девушке претила мысль о том, что ей придётся всю жизнь работать, чтобы действительно чего-то добиться. Она не видела смысла в каждодневной рутине и работе, которая не давала ей ничего, кроме обычного существования. «Разве жизнь была создана для выживания, а не исполнения своих мечт и желаний?» — спрашивала она себя, когда ехала после работы в автобусе, по окнам которого били увесистые капли. Она знала, что завтра всё повторится вновь.       Эта женщина стала для неё необычайным открытием, которое внедрило в её жизнь что-то новое и прекрасное, то, что ещё какое-то время поможет Оберн удерживать этот свежий воздух в её легких.