Последнее звучание струн

      Оберн была готова попрощаться с ней, и она попрощалась ещё в тот вечер, когда они разошлись после долгой, незабываемой и такой приятной для неё встречи. Она оставила его в глубине своего сердца и закрыла в коробку, которую после отложила в самый дальний ящик своей памяти. Оберн думала, что больше никогда в жизни не увидит её, и одна только мысль об этом образовала какое-то неопределённое чувство опустошённости в её душе, словно Харди была для неё дорога и знакома с ней больше, чем всего несколько часов.       Сегодняшний день был для неё бесконечным, тягостным и просто невыносимым. Не прошло и полдня, как она почувствовала себя до невозможности утомленной и не способной работать дальше; словно все тяготы недели решили вылиться в один-единственный день. Её прежняя улыбка стала больше похожа на вымученную и не выказывала ни единого намёка на искренность, уголки её губ были безнадежно опущены, и все гости Оберн словно пропитывались её заметной подавленностью.       Что было с ней не так? Если бы она знала… Оберн редко показывала свои истинные чувства, возможно, даже верила в то, что чувствует себя хорошо и свободно, и, наверное, именно поэтому её глубокая утомленность жизнью — скорее, даже не жизнью, а той самой рутиной, которой девушка живёт изо дня в день, уверяя себя, что это лишь временно, — терялась и мрачнела на заднем плане. Эти приступы горечи и отчаяния были ничем по сравнению с сильными всплесками счастья, уверенности в себе и своих стремлениях, которыми Оберн напитывалась и благодаря которым она могла жить дальше, чувствуя душевный взлёт.       Людей было мало, ка, впрочем, и во все те дни, которые считались в Лондоне «хорошими». Отсутствие какой-либо мрачности и обещания даже самой малой тучи превратиться в непроглядную и безнадежную мглу предсказывало то, что многие, вероятно, покинут свои квартиры, дабы насладиться этим редким явлением.       Взгляд Оберн незаметно для неё самой пал на тот самый столик, который сейчас был пуст и одинок. Ей вспомнится тот день, когда она среди многочисленных лиц и приходящих людей только ради желания погреться, в общей беготне случайно и неисправимо наткнулась на блуждающий и словно потерянный взгляд неизвестной женщины, казавшейся ей не из мира всего, а словно из другой реалии. Оттуда, где пахло престижем и авторитетом, где свою значимость не нужно было доказывать, потому что она бросалась в глаза сама по себе. Она была родом оттуда, где на столе всегда были дорогие закуски и изысканное вино, которым можно было лишь промокнуть губы. В её мире сдержанность была самым главным принципом, она ценилась больше, чем выражение каких-либо чувств, что являлось проявлением беспомощности и слабости. Там нельзя было понять, кто стоит рядом с тобой: недруг или приятель, потому что маски на лицах никогда не снимались ими, разве что только наедине с собой. Она была оттуда и всё равно казалась другой, словно Харди насильно забросили в неподходящую для неё среду, неправильное общество, чьими правилами и мировоззрениями она должна была дышать.       Как ни странно, осознавая все это, Оберн хотела быть в этом обществе, в котором её, может быть, и не знали по-настоящему, но хотя бы принимали как достойную и авторитетную личность. Она хотела, чтобы её приглашали на званные вечера, чтобы за её спиной шептались о её успехах и нагло завидовали; чтобы, когда она входила в комнату, все замолкали, а после радостно приветствовали и говорили, как рады её визиту в их доме и что она удостоила их такой небывалой чести.       Как бы Оберн не любила свою работу, девушка порой просто не выносила той мысли, что она ничего не значит в этом мире и, что если она вдруг исчезнет, никто не спросит, никто не будет вспоминать о ней, кроме, наверное, Мэтью, который, скорее всего, не станет горевать о ней больше парочки дней, если вообще будет. Оберн был уже двадцать один год, а она до сих пор работала официанткой, обслуживающей, хоть и приличные, но такие надоевшие и противные для девушки лица, которые были терпимы до того момента, пока гости не открывали свои рты, позволяя себе слишком многое, и закрывались своим же положением.       Но отчаиваться и огорчаться она не смела в силу того, что отчасти мирилась со своей незначимостью, порой казавшейся ей не такой уж и плохой, ведь она могла не заботиться о том, чтобы не потерять своей репутации и своего авторитета, достаточного для выживания в этом мире. Оберн практически нечего было терять и, возможно, именно поэтому она не заботилась о себе должным образом, поскольку не видела смысла в своём существовании. Конечно, у девушки тоже была своя мечта, и она неотступно шла к ней, надеясь на то, что когда-нибудь, неважно когда: в скором времени или только через много-много лет, она достигнет её.       И пусть лучше она проживёт этот отрывок своей жизни достойно, чем будет волочиться, словно тень, порой мелькая и часто теряясь за другими. Когда она общалась с Джин Харди, великой скрипачкой, часто узнаваемой и поистине совершенной, она не чувствовала себя подобно ей, ведь это было бы полным абсурдом. Ни в коем случае. Однако, иногда казалось, будто ей стоит всего лишь дотянуться кончиками пальцев до того, что всегда было только её привычной фантазией. Оберн какое-то время считала, что находится к своим грезам ближе, чем была когда-либо. Раньше она могла только мечтать о том, что ей удостоится подобный шанс.

***

— Мне бы сейчас к тебе, Айда. У тебя есть всё, что мне нужно: деньги и спокойствие. — Ох, и не говори, душа моя. Я могу лишь считать и смотреть на них. А что касается спокойствия, — женщина тяжело приподнялась с кресла и высунула из маленького окошка свою темноволосую, немного засаленную голову, словно то, что она хотела сказать, было секретом, — у меня такое чувство, что моей заднице теперь всегда быть плоской. Я уже не чувствую её, как и часть своих ног.       В совсем небольшом помещении, где от стены до стены было буквально две руки, всегда пахло семечками и каким-то сладковатыми духами, Айда сидела с утра и до самого вечера, пока работал ресторан. И, честно сказать, несмотря на то, что иногда Оберн хотелось поменяться с этой женщиной местами и отдохнуть, она никогда не пожелала бы для себя подобной «сидячей» работы, поскольку по истечении часа ей захотелось бы снова двигаться и что-то делать. — Послушай, у меня есть великолепная идея, — произнесла Оберн не своим, а слегка лукавым голосом. — Давай в качестве эксперимента поменяемся работой на один день? Я буду сидеть и считать деньги, а ты будешь принимать заказы и выносить людям омлет без яиц и стейки, при изготовлении которых ни одно животное не пострадало.       Айда засмеялась. Её вообще было очень легко развеселить, поэтому в моменты тревожности и стресса на работе Оберн всегда предпочитала проводить время у кассы: общение с этой пожилой женщиной приносило ей удовольствие и успокоение на какое-то время. А ещё ей безумно нравилось осознавать то, что Айда только к ней обращалась как к своей душе и ни к кому больше. Девушка могла без какого-либо страха жаловаться на порой излишнюю тупость и наглость гостей, а в ответ получать солидарность и подтверждение людского безрассудства. Айда всегда с удивительной легкостью могла поднять ей настроение. — Я только за, но при условии, что говорить с начальницей будешь ты. — О, нет… Если честно, я немного побаиваюсь её, — стоило заметить, что одно только присутствие начальницы в зале вызывало у Оберн непонятное чувство нервозности. Бывало, она часами не могла прийти в себя и успокоить свои дрожащие руки. Благо, та редко когда решалась спуститься в зал из офиса и на практике проверить оперативность своих сотрудников. — Я смотрю, ты сегодня реже выходишь в зал. Всё настолько спокойно? — Все отдыхают. Сегодня воскресенье, а значит, для большинства это последний выходной день. Кроме того, на меня повесили стажёра, и эта девушка оказалась совершенно гиперактивной. Сказать по правде, мне иногда стыдно за то, что она делает за меня почти всю работу, но ведь это не я её заставила, так? Она сама сказала, чтобы я отдохнула, — Оберн равнодушно пожала плечами. — Когда я стажировалась, я ненавидела тех, кто просто так ошивался возле хоста или же болтал с поварами.       Оберн недолюбливала и те моменты, когда её напарники выходили на перекур или обед, возможно, потому что сама прерывалась только на кофе и давала себе не более пяти минут. Ей почему-то казалось, что в это же время, пока она отдыхает, кто-то в спешке бегает в зале, не успевая делать несколько дел одновременно. Конечно, она понимала, что то, что она добровольно ограничивает себя не даёт ей права злиться на естественные потребности других людей. Всё-таки не они ограничивали её в чём-то, а она сама не давала себе лишние, как ей казалось, минуты отдыха. — Но ведь это не единственная причина, по которой ты столько времени проводишь здесь? — Ты хочешь поиздеваться надо мной, Айда? — Нет, просто кроме тебя ко мне редко вот так кто-то приходит. И я хочу ещё раз услышать, что ты сказала тем двум мужчинам, из-за которых тебе всё ещё стыдно. Так… что ты ответила на вопрос, а быстрая ли у вас кухня? — Я была немного раздражена тогда и не видела границ, — попыталась было отмахнуться Оберн, однако женщина продолжила смотреть на неё ожидающим взглядом.       Девушка тяжело вздохнула и улыбнулась, поскольку её отчасти тоже смешила эта нелепая ситуация: — Я ответила, что кухня быстрая, а я нет.       Женщина вновь засмеялась заразительно и громко, а Оберн тем временем незаметно покинула её, понимая, что ей платят не за то, что она бросает гостей на попечительство неопытного стажёра.

***

      Оберн повела плечами, стараясь отогнать настойчивое жжение, распространяющееся от центра между её лопатками, но неприятное чувство никак не могло пройти уже около пяти минут. Наконец, она чуть повернула голову, чтобы дать себе больший обзор, и посмотрела через плечо так незаметно и неявно, чтобы не показаться странной и подозрительной. Оберн не знала, было ли это её галлюцинацией или же бредом, неким насмехающимися над ней видением или она действительно смогла уловить боковым зрением знакомый силуэт, после которого тут же повеяло таким тягучим парфюмом фантазийной композиции. Девушка медленно полностью обернулась и встретилась не верящим и немного вопросительным взглядом с голубыми, ясными глазами, что как и прежде не отпускали её из виду. Её пробила несильная дрожь, а сердце беспокойно затрепетало, сдаваясь какому-то внутреннему волнению. Она на ватных ногах подошла к столику, за которым мирно сидела Харди с той же полуулыбкой и азартными искрами в глазах. Оберн умудрилась восстановить своё пошатнувшееся самообладание и постаралась подать себя так, как если бы перед ней сидел очередной гость. Именно сейчас в её глазах можно было разглядеть оживлённость искреннее ликование, а её улыбка не походила на прежнюю тень. Девушка была решительна и уверенна в себе. — Не надеялась больше увидеть тебя, — «ни здесь, никогда либо в жизни». А ведь она и правда на это не рассчитывала, успев мысленно попрощаться уже несколько раз не только с самой Харди, но и с неистощимыми мыслями о ней. Женщина улыбнулась, заметив то, как легко Оберн отказалась от прежней фамильярности. — Что ж, я тебя расстроила? — Лишь до того момента, пока я не увидела тебя, — уверено, смотря прямо в глубокие голубые глаза проговорила Оберн, и всё равно достаточно тихо, словно боялась того, что их могут услышать; словно их разговор был тайной и совсем нежеланным для чужих ушей. По видимому, её ответ удовлетворительно сказался на женщине, поскольку та выронила свободный смешок вместе со вздохом, будто скрывала свою неловкость и смущение. Если так, то, наверное, Оберн не видела ничего более чувствительного и ранимого. — Тогда… я могу рассчитывать на то, что ты составишь мне компанию? — нарушила тишину Харди. — Можем просто погулять, а можем остаться здесь. Я видела ещё не весь город. Печально было бы упустить такую возможность.       Гримаса сожаления и раскаяния граничили с заметным и мощным желанием Оберн согласиться и, бросив всё, податься с этой удивительной женщиной куда угодно, но она понимала, что это всё было не серьёзно. И тем не менее, внутренняя борьба и споры с самой собой не могли быть не заметны для Джин. И все равно в голове прозвучало: «эта жизнь тебе дарована для того, чтобы воплощать желаемое в реальность». — Если бы не моё руководство… — огорчённо ответила Оберн, не желая, чтобы женщина принимала её отказ на свой счёт. Её начальница не была злой, нет, скорее даже, она только и удивляла Оберн своей расположенностью к персоналу, своим пониманием и безотказной помощью. — Об этом ты можешь не беспокоиться, Оберн, я уже говорила с твоим начальством, — если бы девушке понадобилось, Джин сполна окупила бы все её убытки, которые та понесла бы из-за того, что ушла с работы куда раньше, чем предполагалось. Но, конечно, прямо она бы никогда не позволила себе этого сделать, дабы не обидеть девушку своими подачками.       Полное смятение и непонимание отразились на молодом лице, а вскоре и искреннее осознание всего происходящего. Она ничего не стала говорить больше, даже не поблагодарила женщину, лишь удалилась, дав себе пять минут на подготовку к последующему дню и вечеру, которые проведёт с артисткой.

***

— Почему ты работаешь там?       «Потому что у меня нет выбора». Если бы могла, Оберн не стала бы официанткой, несмотря на то, что место, где она работала, было в несколько раз лучше, чем просто неплохим. И она по-настоящему любила его. — Как много в нашей жизни стоит возможность воплотить свою мечту в реальность, — она смиренно опустила голову, глупо усмехаясь. — Во всяком случае, для меня уж точно.       Джин смотрела на неё с интересом и передающимся девушке спокойствием, пока та, смотря прямо перед собой, шла, не обходя, по самым внушительным лужам и не жалея своих кожаных сапожек. Они медленно продвигались вперёд, не разбирая улиц и не акцентируя внимания на проходящих мимо людях. Оберн редко гуляла, хотя, бесспорно, любила это делать, но отнюдь не в полном одиночестве, а с кем-то. — Я работаю, потому что коплю на университет, — Оберн вновь посмотрела на Джин так прямо и открыто, словно говоря женщине, что не стесняется своих желаний и того, чего не имеет. — Хочу стать архитектором. — И тебе некому помочь? — Я живу с парнем, но он едва ли поднимает свой зад, чтобы купить себе хотя бы еды, — её лицо не выказывало никакого огорчения или сожаления, хотя в глубине себя она чувствовала томившееся разочарование и привычную скуку. Всё это было ей предельно знакомо и близко. А ещё ей было стыдно за себя. Произносить правду было подобно тому, если бы она призналась — Выходит, ты содержишь его? — это был скорее не вопрос — утверждение, которое Джин озвучила, вероятней всего, понимая, что переходит границы дозволенного и делает своими словами Оберн как минимум неприятно, если не больно. — Не буду лгать, так оно и есть. Каждый день он обещает мне, что будет делать хоть что-то, но наше кресло не забывает запахи его тела. — Но раз ты понимаешь, что он только тянет тебя на дно, тогда зачем? — Потому что когда-то он вытянул меня оттуда, — кажется, она сказала это слишком резко, однако женщина так и осталась смотреть на неё с этим непринуждённым спокойствием и поразительным самообладанием. Оберн злилась, потому что Харди ей не понимала. Для неё было не понятно то, почему женщина не может осознать, как это для неё на самом деле не просто. Мэтью был зависимостью, любовью, вредной привычкой. — В таком случае, ты должна была сказать ему спасибо и идти дальше, а не тянуть его до сих пор за то, что когда-то он проявил своё неравнодушие. Это неправильно. — А то я не знаю, — Оберн отвернулась и подумала: «однозначно, Джин ничего не понимает». Говорить всегда легче, чем делать.       Несмотря на лёгкое раздражение, то, что, скорее всего, было у девушки на саму же себя и свою беспомощность, Оберн не представляла, почему с этой женщиной ей было так спокойно и хорошо, словно она нашла родственную душу, такую непохожую на неё. Они были из двух разных миров и всё равно столкнулись, будто по велению самой судьбы. Девушка верила в судьбу, поскольку не знала на кого, как ни на неё она ещё могла жаловаться в тяжелые минуты.

***

      Постепенно вечерело, и по мере того, как людей можно было увидеть всё реже, на улице становилось темнее. Они встали возле парапета набережной реки Темзы, что простиралась в южной части Великобритании. С каждой минутой солнце опускалось всё ниже, пока и вовсе не исчезло; уличные фонари началам постепенно загораться, делая обстановку более романтичной и интимной, особенной и неповторимой. Хотелось не думать ни о чём, но мысли не позволяли мозгу отдохнуть и просто дать существовать. Оберн спокойно посмотрела на женщину, глядевшую куда-то прямо и явно задумавшуюся. Та определенно не испытывала неловкости или неудобства из-за их долгого молчания — казалось, не было ничего уютнее него. Девушка едва не задохнулась от того, какой при тусклом свете фонарей та казалась ей красивой, хотя, бесспорно, Харди никогда не была обделена красотой, но конкретно сейчас Оберн просто не могла отвести глаз от женщины, полностью сосредоточенной на своих внутренних размышлениях и не обращающей на девушку никакого внимания вовсе. — Ты когда-нибудь играла для кого-то? — тихо спросила Оберн, так, чтобы не испугать, но аккуратно вывести человека из его мыслей. Она хотела, чтобы сейчас Джин была с ней. — Каждое своё выступление, — в то время как девушка полностью обернулась на женщину, оперевшись бедром о холодный камень, Джин ни разу не позволила себе взглянуть на неё, поскольку опасалась, что не сможет отпустить решительные и такие беззастенчивые глаза. — Нет. Ты играла для кого-то… особенного? — Оберн словно сканировала весь её профиль, обводила его своим взглядом, будто бы игралась с чем-то опасным и, несмотря на то, что определенно понимала это, осознавала, чем это все может закончиться для неё, всё равно продолжала делать и испытывать не только себя, но и впереди стоящего человека. Темнота, вечер — вся эта атмосфера делала её как никогда решительной и, возможно, немного безрассудной. — Никогда в жизни, — девушка не слышала её — читала по губам, изредка ловя взглядом светлые пряди, подающихся даже самому слабому порыву ветра и, казалось бы, живущих собственной жизнью. — Даже для собственного мужа? — Даже для него, — сначала Джин отвела взгляд в сторону, а после прямо посмотрела в надменные глаза Оберн, которая и не думала как-то даже пытаться прятаться, и хотя она и чувствовала себя от этого немного взбудоражено и волнительно, девушка всё же ощущала ещё и некий азарт, и возбуждённость от того, как явно и откровенно она смотрела на женщину, определенно заметившую это. — Я не играю для кого-то конкретного. Если я играю, то только для себя или всех, — слабые нотки стали и холода в голосе женщины не подействовали на Оберн должным образом. — А для меня? — А ты для меня кто-то особенный? — Харди нервно сглотнула, теряя самообладание, а после того как девочка чуть придвинулась к ней, подтверждая действиями своё намерение, которое плескалось в ее глазах, женщина просто выпала из этого мира. — Нет, но… — Оберн была к её губам так непозволительно близко, что Джин чувствовала беспокойное и горячее дыхание девушки на себе, которое и сама же дополняла своим, не менее прерывистым. Женщина чувствовала тепло ее тела даже через ткань их одежд и хотела ощутить его молодость, хотела понять, на что оно способно и на что ещё пока гораздо ее собственное. Но в самый последний момент, Джин склонила голову, уворачиваясь от поцелуя. — Не надо, — тихо произнесла она и, наверное, только очевидная неуверенность в голубых глазах побуждала Оберн не отступать. — Почему? — растерялась девушка. — Просто не надо. Это ни к чему, — Оберн сама не знала откуда, но она всегда понимала, что никогда не стоит заставлять человека делать что-то против его воли. Конечно, в нежелание Джин она не была до конца уверена, но принуждать не стала. Лишь одарила загадочной улыбкой, граничащей с неким вызовом и временным поражением. Поняв, что не хочет сделать эту встречу последней, Оберн пыталась выискать любые возможные пути, которые по объективным причинам заставили бы Джин пойти ещё на одну. — Я видела, как ты играешь. Это было восхитительно. Не верю в то, что не существует желающих обучаться у тебя.       На удивление девушки, Джин продолжила говорить так, будто минутой ранее между ними ничего не произошло. Женщина словно уже заведомо знала, что будет и поэтому не была столь удивлена и обескуражена. Она явно не была в каком-либо смятении. — Я не учу никого и не планирую это делать. — Не хочешь делиться опытом? — Не хочу переживать лишний раз за кого-то и чувствовать свою ответственность перед чужими людьми. К тому же некоторые из них бывают неблагодарны в конечном итоге. Не хочу давать повод обвинять меня в чём-то, — возможно, Оберн как никто другой понимала, что значит чувствовать по отношению к себе неблагодарность и неуважение. Она часто старалась для людей, и, конечно же, были те, кто принимал её заботу как данность и обязанность. — Откуда тогда такой опыт? — Я сама училась и наблюдала за своей преподавательницей. Возможно, слишком внимательно. В моей группе была девочка, родители которой сделали всё, чтобы она попала в эту музыкальную школу. Они обеспечили её наилучшего качества скрипкой, модель которого на тот момент была последней в списке одного известного производителя, — Джин наконец оторвала свой взгляд от синего омута и посмотрела на девушку, — но ты же понимаешь, что если дать безграмотному человеку самое лучшее перо, он не сможет стать поэтом. Я не утверждаю, что навыки и умение нельзя приобрести, однако… это будет куда тяжелее, если у человека не лежит к определённому делу сердце. Дай мечтающему летать мольберт и будь уверена, он будет рисовать космос и небо всю свою последующую жизнь. — Но ведь ты же можешь учить того, кто этого действительно хочет. Никто не заставляет тебя принуждать… — Думаешь, если бы я хотела, то не открыла собственные занятия?       По правде говоря, Джин даже и не думала об этом. Она всегда готова была обучить своих дочерей чему-то, но про открытие частных занятий мысли не допускала. И, если честно, хоть подобная затея и показалась ей довольно пугающей, она действительно заставила артистку серьезно задуматься на краткий миг. — Некоторые хотят путешествовать, но им не хватает смелости. — Когда кто-то действительно хочет — он сделает. — Не всегда это так работает. Много факторов влияют на то, получит ли человек то, что желает. Я хочу учиться, но мне не позволяет мое положение. — Тем не менее, сейчас ты работаешь в поте лица, чтобы оплатить учёбу, о которой ты так мечтаешь. — Но это не значит, что в будущем все будет именно так, как мне бы того хотелось. — Однако сейчас ты делаешь все возможное для этого, — заметив только сейчас, что их мирный разговор начал быть похожим больше на неуемный спор двух сторон, двух точек зрения, женщина сбавила обороты, — большего и не требуется. Другое дело если бы человек, мечтающий путешествовать и имеющий возможность для этого, только и делал, что занимался рутиной в постоянных мыслях о горячих пляжах и истоках водопада. Ему удобно. И на самом деле, ему и не хочется ничего менять. Его устраивает эта каждодневная рутина с редкими промежутками ярких фантазий. — А если он просто настолько погряз в монотонность, что ему просто тяжело выбраться самому и начать что-то делать? — Всегда есть то, что останавливает. Вот только будут ли мечты и желания человека сильнее каких-либо предубеждений, привычек и принципов. — Твои сильнее? — осторожно спросила девушка в надежде на то, что Джин поделится с ней своим сокровенным. В её кругу были люди, которые считали свои мечты священной тайной и никому о них не рассказывали, дабы те благополучно исполнились. Были и такие, для кого признание в своих желаниях было подобно простому и будничному разговору о погоде. — Я уже давно ни о чём не мечтаю, — в глубине души Оберн не верила, что есть вообще такие люди. — Настолько всё хорошо, что и мечтать не о чем?       Джин внезапно разозлила эта фраза. Быть может, для кого-то её жизнь и казалась идеальной, но в действительности она никогда такой не была. Не то, чтобы женщина не любила её, любила и ещё как, но явно не назвала бы без малейших изъянов. — Нет, просто… боюсь начать думать о том, что несбыточно. — А разве это плохо? — Оберн не видела в этом ничего пагубного. Многие люди мечтают о чём-то и многие понимают, что те так и останутся лишь мечтами. Умершего не воскресишь, а сидячего не поднимешь на ноги. Главное не теряется в грезах, и тогда они помогут сделать реальность ещё лучше и красочнее. — Возможно, не всегда. Но есть вероятность получить разочарование, да и только, — у Джин всегда была такая позиция: никогда не ожидай большего от кого-то или от чего-то, поскольку никто не обязан оправдывать твои ожидания. И если ты в итоге разочарован — это только твои проблемы, и ничьи больше. — Или получить то, что раньше казалось несбыточным. — В таком случае, тебе нужно отделить неосуществимые вещи от реальных. Твоя мечта — пока что реальна, и ты можешь идти к ней, а можешь ничего не делать и в конечном итоге она действительно станет неисполнимой. — И как понять не станет ли она тем, ради чего я так зря старалась?       Та в ответ лишь пожала плечами. — Никак. Здесь нет правильного ответа.       Сейчас Оберн чувствовала себя воспитанницей рядом с опытным наставником, и это чувство определённо не было тем, что ей нравилось, поскольку девушка хотела соответствовать. Конечно, она понимала, что в силу своего возраста она не знала ещё много чего, но указывать на это было для Оберн подобно глупости. Жаль только, что она не знала того, что Джин понимала в этой жизни не намного больше, чем она сама. — Так что насчёт занятий? Я бы хотела… — Ты хочешь? — она некоторые время удивленно и как будто о чём-то размышляя смотрела в решительные глаза, а затем резко отвела взгляд, будто желая прогнать всплывшие мысли. — А, впрочем, нет, это слишком для меня, — даже несмотря на то, что Оберн не успела договорить, Джин уже заранее стали очевидны ее планы. — Если даже и да, то я просто не готова к такому шагу сейчас, — с другой стороны, она могла бы просто попробовать, ведь в этом не было ничего страшного. Никто не принуждал её к чему-либо, и Джин действительно могла бы испытать подобный шанс, чтобы понять для себя, готова ли она к чему-то другому, новому в своей жизни. — Но если ты правда задумалась об этом, я могу сделать для тебя исключение, пока не уехала, — неуверенно и чуть сжато добавила она. — Я была бы только счастлива, — Джин посмотрела в воодушевленные глаза Оберн, но так и не поняла, что причиной тому была совершенно не новость о частном занятие на скрипке, а скорее время, которое девушка сможет провести наедине с артисткой и стать к ней, возможно, ещё ближе.